Знахарь на молодого Аль Пачино похож.
Я с удивлением взглянул на нее, а братки вместе с Вареным - на меня.
Уж никак я не был похож на чернявого макаронника Аль Пачино. Интересно, что она имела в виду?
Я посмотрел на Риту и увидел, что она, воспользовавшись тем, что все трое недоверчиво разглядывали меня, пытаясь найти в моей славянской внешности сходство со знаменитым актером, делает мне какие-то знаки. Двигая бровями и вращая глазами, Рита быстро указала мне пальцем на дверь в туалет и снова притворилась умирающей лебедью.
- Да ну, - презрительно сказал Вареный, - какой он Аль Пачино! Тот черный, как хачик, а этот - белобрысый. Ничего похожего.
- Я имела в виду - если его покрасить, - сказала Рита и еще раз метнула яростный взгляд в сторону сортира.
- Ну если только покрасить…
Моя голова между тем работала как компьютер, который пытается завести на посадку одновременно четыре «боинга». Причем - зимой, в тумане и ночью.
Аль Пачино… «Крестный отец»… Туалет…
Туалет!
Точно - туалет!
Ну я тупой! Мог бы и сразу врубиться. Я посмотрел на Риту и увидел, что она едва заметно улыбнулась, поняв, что я догадался, что она имела в виду.
Я нахмурился, поерзал в кресле и сказал:
- Слышь, Вареный, а как тут у вас насчет сортира?
- У нас - нормально. А у тебя что - медвежья болезнь началась?
Братки заржали, а Вареный, держа руку на засунутой за пояс пушке, встал со стула и сказал мне:
- Иди в эту дверь. И не надейся, окон там нет. Можешь попробовать свалить через унитаз, я не возражаю.
Братки снова заржали, а Вареный, вынув пушку, многозначительно помахал ею перед моим носом и сказал:
- Давай, шевелись. И без фокусов.
Я медленно встал с кресла и направился к туалету. Открыв дверь, я оглянулся на Вареного и спросил:
- Это ничего, если я закроюсь? А то как-то неудобно…
- Закройся, закройся, - снисходительно ответил Вареный, - а то еще навоняешь нам тут…
Я вошел в туалет, заперся на задвижку и стал греметь крышкой унитаза и стульчаком. Потом я затих, потом натужно закряхтел и с помощью языка издал несколько специфических звуков, что вызвало в комнате взрыв хохота.
- Ну точно, медвежья болезнь! - раздался голос Вареного. - Слышь, ты там только стены не забрызгай!
Братки зарыдали от смеха.
А я в это время осторожно снял крышку бачка и увидел там…
Все было почти как в кино.
На дне бачка лежал длинный полиэтиленовый сверток, замотанный скотчем. Я подтянул рукав пиджака и вынул его из воды. Когда я размотал скотч, в моей руке оказался черный увесистый «магнум» с глушителем. Я нажал кнопку на рукоятке, и на мою ладонь выпала полная обойма. Вбив ее обратно, я передернул затвор, встал лицом к двери и тихо отодвинул шпингалет.
Братки продолжали ржать. Тогда я спокойно открыл дверь, держа пистолет перед собой, и, когда они повернулись ко мне, быстро выстрелил два раза. Оба братка повалились со стульев, не успев убрать с физиономий гримасу смеха, а Вареный застыл, протянув руку к пушке, которую неосмотрительно положил перед собой на журнальный столик.
- Я же говорил, что ты сдохнешь, - сказал я ему, целясь в лоб. - Говорил?
- Го… говорил… - пробормотал Вареный, косясь одним глазом на мой пистолет, а другим - на свой, лежавший перед ним на столике.
- А ты не верил. И зря. - Я нажал на спуск. Голова Вареного дернулась, он закрыл глаза и рухнул на пол.
Пистолет работал абсолютно бесшумно, и было слышно только, как в нем с лязгом двигаются детали. Я выстрелил еще три раза, для гарантии, и посмотрел на Риту, которая хладнокровно следила за происходящим.
- Давай кричи, чтобы те двое прибежали, - сказал я, и Рита завизжала так, будто нашла у себя в трусах скорпиона.
Я отскочил в сторону и спрятался за дверью как раз вовремя, потому что через несколько секунд дверь с шумом распахнулась, и в гостиную, потрясая пистолетами, ворвались двое конкретных пацанов. Когда они проскочили мимо меня, я вышел из укрытия и всадил каждому из них пулю в спину.
Как- то раз профессиональный наемник Генри Хасбэнд сказал мне, что в этих играх нет честных бойскаутов, и выстрел в спину -не подлость, а козырь. Я часто вспоминал его слова и думал о них. И в конце концов пришел к выводу, что он прав. Действительно-а если другой парень окажется быстрее тебя? Что тогда? Тогда получится, что тебя с твоим благородством закопают в землю, а он будет продолжать творить свое дерьмо. Все правильно. Выстрел в спину - козырь.
Подойдя к упавшим пацанам, я выстрелил каждому из них в голову и повернулся к Рите, которая неодобрительно качала головой.
- Ну ты и коварный! - сказала она, глядя на пять трупов, валявшихся на полу в разных позах.
- Какой есть, - ответил я. - А вот ты мне лучше скажи, этот Марафет - он тебе, как я понимаю, не до конца доверяет?
- Получается, что так, - вздохнула Рита и сняла с головы дурацкое полотенце. - Я могу, конечно, допустить его до своего тела, и он расколется, как гнилой орех.
- Я тебе допущу, - грозно сказал я. - Ты видела, какой я бываю в гневе?
И указал на покойников.
- Видела, видела, - отмахнулась Рита. - А ты видел бы, как Марафет вокруг меня токует! Как восьмиклассник! Он влюбился в меня, как… как… в общем, он от меня без ума. Но, сукин сын, за собой следит и лишнего не болтает. В этом смысле - молодец.
Рита посмотрела на меня снизу вверх и жалобно спросила:
- А ты что, совсем не рад меня видеть?
Я смутился, снова посмотрел на трупы и сказал:
- Рад, конечно, но ты же видишь…
- И не поцелуешь даже?
Я подошел к креслу и наклонился в Рите.
Она нежно обвила мою шею руками и притянула к себе. От нее пахло полынью и еще какой-то душистой травой. Я почувствовал на шее прикосновение ее теплых губ. Она прошептала:
- Костик, мокрый хвостик… Я так по тебе соскучилась! А ты?
Тут ее рука скользнула к моей ширинке, и я почувствовал, что тоже соскучился, и даже очень сильно.
Рита хихикнула, а я, мягко отстранившись, выпрямился и сказал:
- Рита, мать твою! Ритушка, милая моя, ты что, совсем спятила? Ты посмотри, что вокруг делается, - и я обвел рукой живописно заляпанную кровью и мозгами комнату, - ты что, возбуждаешься от этого? Я, например, не могу.
- Я возбуждаюсь от тебя, - ответила Рита, нежно глядя на меня, - а что вокруг делается - так мне на это наплевать. Понял?
- Понял, - буркнул я. - Все, мне пора сваливать.
- Понимаю. - Рита грустно опустила голову и замолчала.
Потом она снова посмотрела на меня и сказала совершенно другим, деловым голосом:
- Нужно поставить мне синяк. Для достоверности.
- Ты что, не в своем уме? - возмутился я, представив, как даю Рите в глаз.
- Нужно! - Рита требовательно нахмурила тонкие красивые брови.
Я сжал зубы и подошел к ней вплотную.
Рита зажмурилась, ожидая удара, и я, улыбнувшись, нежно поцеловал ее в дрожащие губы. Не хватало еще, чтобы я, хотя бы и в интересах дела, бил по лицу свою любимую женщину!
- Все, я пошел. - Я резко отвернулся от нее и вышел на улицу.
Усевшись за руль лимузина, я завел двигатель и нажал на газ. Лимузин мягко рванулся вперед, а я, представив, как Рита ставит синяк сама себе, громко засмеялся. Метров через триста я увидел в зеркале вывернувший из переулка джип, в котором сидела
Костина команда, и, свернув на обочину, остановился.
Джип затормозил в сантиметре от моего бампера. Я вышел из лимузина.
Потянувшись, я подошел к джипу. Из открытого окна на меня молча смотрел Костя.
- Короче, все умерли, - сказал я. - Пиво есть?
Эзра Дженкинс, восьмидесяти пяти лет, сидел на крыльце и наблюдал в морской бинокль, как в доме напротив голая Молли Киркпатрик, стоя перед открытым окном, принимала соблазнительные позы.
Дело происходило ночью, и никто не видел, чем занимается старый Эзра Дженкинс. Но Молли Киркпатрик знала об этом и каждый вечер долго раздевалась перед окном, а потом, закусив губу, томно изгибалась и гладила себя по разным частям тела, делая вид, что не подозревает о престарелом наблюдателе.
Ей было шестьдесят два года, и поэтому никому, кроме Эзры, для которого Молли была почти что девушкой, не пришло бы в голову глазеть на ее сомнительные прелести. Все это началось два месяца назад, и теперь оба думали о том, как бы перейти к непосредственному контакту, однако при встрече чинно раскланивались, делая вид, что не имеют к ночным представлениям никакого отношения.
Наконец Эзра Дженкинс не выдержал и, застонав, излил семя в брюки, представляя, что его мягкий член находится в это время у Молли во рту. Он закрыл глаза и опустил бинокль. Сердце старика часто стучало, руки вспотели, а дыхание стало быстрым и неглубоким. В такие моменты он побаивался, что неожиданно умрет, но пока обходилось, и поэтому Дженкинс не отказывался от ночных сеансов пенсионного стриптиза.
Через несколько минут пульс успокоился, дыхание стало ровным, и Эзра, глубоко вздохнув, открыл посоловевшие глаза.
Над горизонтом висела огромная желтоватая луна, и расслабленный Эзра с удивлением заметил на ее полной физиономии какую-то странную черную полоску. Он моргнул несколько раз, затем прищурился и, вспомнив наконец, что у него на коленях лежит мощный морской бинокль, поднял его пятнистой морщинистой рукой и поднес к глазам.
«Цейссовская» оптика приблизила луну, и Эзра разглядел, что по ее диску медленно движется длинная вертикальная гирлянда, состоявшая из маленьких черных шариков. Моментально сообразив, что на старости лет он может стать свидетелем визита инопланетян, а заодно привлечь к своей никому не нужной жизни внимание прессы и телевидения, Эзра, кряхтя, поднялся с кресла и, шаркая, заспешил в дом за видеокамерой, на которую иногда снимал ночные выступления Молли Киркпатрик. Камера была снабжена телеобъективом. Впереди Эзру ждала известность, которая, кстати, могла