Магишена, мне это показалось делом совершенно нормальным. Я даже обрадовался и подумал, помню: «Магишен горит, классно, кайф какой!». Восторг был. Я чувствовал, что мы улетаем в астрал, уносимся все четверо, во главе с пылающим органистом, а за нами когти рвет эта танцующая твист толпа в валенках и с бидонами…
– Ну, и? Дальше что?
– Но тут же из-за кулис как выскочит с воплем ужаса чувак в резиновых сапогах до пояса и в сияющей каске, кричит истошно: «Голова! Голова!» – и струей огнетушителя как даст Магишену прямо в морду!
– Струей огнетушителя?
– Ну да. Мощная такая струя, напряженная, шипящая, ослепительно-белая… и прямо Магишену в морду!
– Бас, это новое слово в истории! Новая версия! Мне рассказывали, что осветитель ведро воды ему на голову вылил!
– Какое ведро воды? Кто там был, я или ты? Нет, говорю тебе, он сначала огнетушителем зафигачил! Рванул черную ручку и прямо ему в морду – пенной струей! Я шипение слышал, страшное такое шипение… Вот когда Магишен горел, было не страшно, а когда его тушили – страшно. Но это был не осветитель, а пожарник. Магишен от удара упал, но тут же вскочил и рванулся вперед, к органу… Он был весь в пене, она висела ошметками на его балахоне, на волосах, на носу. Зрелище ужасное. Мираж ноль внимания, у парня было своеобразное чувство юмора, он в этот момент заиграл что-то трогательное, не помню точно что, похоронный марш Шопена, что ли… Роки выпрыгнул из-за барабанов – он к этому моменту был уже в полном восторге от всего происходящего – и мужика с огнетушителем ударом кулака сбил с ног. Буйвол был страшный. Ударил правой прямой в голову, каска с грохотом отлетела в зал, там её тут же нацепила девица в ушанке и в лифчике, с пацификом на лбу… В зале свист, крик, вопли: «Роки, бис, Роки, браво! Long Life Rock-n-Roll!» Толпа дружинников на сцену рванула и ну Роки за ноги вытаскивать из-за барабанов, но фиг его вытащишь, он кабан здоровый, мутузит их, ну, и началась потасовка. Все били всех! Но я играл до конца! С меня какие-то гады срывали гитару и орали, чтобы я немедленно прекращал, но я играл до конца, и тогда они вырубили электричество. Не только на сцене, а вообще повсюду. В зале, в фойе, в туалетах, в артистической, во всем городе. Серьезно, мы потом вывалились из ДК, вокруг ни огонька. И настало то, что мы называли в те времена «полный абзац» – тьма вавилонская…
– Классный концерт. Жаль, что я не был.
– Подожди, это не все ещё! Нравятся тебе мои мемуары? Последнее, что я запомнил в этой тьме – Роки Ролл, жестом Самсона вздымающий над головой большой барабан – он его оторвал от ударной установки – и с хрустом насаживающий на голову подползающему к нему хмырю. Хрясь вот так! – бывший басист вздел руки с откуда-то взявшимся огромным томом Гоголя и бросил их вниз, показывая мне, как было дело.
Сказать было нечего. Эффектная картина. Мы выпили. Мне надо было спросить его о главном – о расставании.
– Как ты сказал им, что уходишь?
О'Кей тут же откинулся на спинку кресла, и лицо его скрылось в полутьме. Вряд ли он сделал это умышленно, желая скрыть движение чувств или выражение глаз. Скрывать тут было нечего. В О'Кее не было ничего драматического или мелодраматического – он был потертый жизнью мужичок с серыми топорщащимися бакенбардами, бывший дипломат, теперь занятый сборкой компьютеров. Я знал от Магишена, что у него своя маленькая подвальная фирмочка. Он просто откинулся назад и некоторое время молчал.
– С Миражом я не хотел говорить. Я просто не мог. Мне было стыдно. Он бы меня облил презрением. Магишен в этом смысле был примерно тоже самое, что Мираж. Я позвонил Роки Роллу и сказал, что ухожу.
– А он?
– Сказал: «Дурак!». Потом понес ахинею.
– Какого рода?
– Что Пит Бест ушел из Beatles и потом всю жизнь жалел. И что я буду жалеть. Завтра мир изменится, коммунизм рухнет, – а ведь как в воду глядел, паршивец! – они станут лучшей группой современности, к ним приедет Ричи Блэкмор, который, как известно, учился у Миража, они устроят в его честь прием во Дворце съездов, будут жрать красную икру в яйцах, а меня с ними в этот светлый час не будет… я буду прозябать на должности посла в какой-нибудь задрипанной Австралии. И все такое прочее… ну да, и было ещё одно обстоятельство, о котором я тебе не рассказал, – добавил он.
– Это что?
– Я решил уйти после того, как со мной побеседовали в комитете комсомола. Давай?
Мы выпили за рок-н-ролл – последнюю перед котлетами.
– Заседание комитета комсомола, пригласили меня. Они сидели за столом, я перед ними стоял. Уже маразм, да? – хмыкнул он. – Все очень вежливо, они, конечно, знал, кто у меня отец. Первые десять минут секретарь по идеологии – парнишечка такой субтильный, с голоском тоненьким, – рассказывал о борьбе, которую ведут против нас империалистические страны, используя как оружие разные виды искусства, литературу, кино, балет, в том числе рок-музыку. Я должен это понимать, как будущий работник идеологического фронта. Потом показали мне список запрещенных рок-групп – был тогда такой список, составленный каким-то умником в отделе пропаганды ЦК ВЛКСМ, по какому принципу его составляли, абсолютно непонятно, туда входили Нина Хаген, Scorpions, Элтон Джон, Pink Floyd и мы. Намекнули, что грядут меры, и мне лучше расстаться с моими неблагонадежными друзьями. Секретарь комитета была тетка, она так и сказала – «неблагонадежными друзьями». Готов ли я? Хмыри все такие были, знаешь, комсомольского вида, в галстучках, и среди них она, сука такая, в синем платье, на правой груди комсомольский значок, с красным фейсом… Она старше всех была, аспирантка, что ли. Кобыла такая.
– А ты что?
– А я что? Вот Мираж бы плюнул ей в глаза, он же герой был. Роки засветил бы всему комитету между глаз. А я промычал что-то в ответ, типа «да, само собой, но нет, потому что не знаю», но они на такой финт не купились – сказали, что дело серьезное, что за развитием событий следят наверху и ждут от меня правильных решений…
– Ну, не тяни. А ты?
– А что я? Я же не пират Билли Бонс, а студент МГИМО, блин! Испугался. Присел скромненько на уголок стола, написал бумагу, что ни в каких мероприятиях, связанных с Final Melody, участвовать не буду. Число и подпись. Отдал им. Чувствовал себя так, как будто меня публично изнасиловали. Хорошо ещё никого не заложил, ха-ха, – сказал О'Кей очень язвительно и совершенно трезво. – Не люблю про это вспоминать. Давай лучше ещё разок вмажем перед котлетами!
Он налил. Слез с дивана. Встал передо мной, выпятив грудь, округлым жестом подняв руку с рюмкой.
– Мы ветераны, – сказал он, стоя передо мной с рюмкой водки в руке, торжественно и гордо, – мы можем позволить себе вмазать перед котлетами хоть сто раз! Мы такое поколение, ядрена коломашка, да! Мы воспитаны на музыке Deep Purple! Френд, сейчас мы с тобой выпьем, и я поставлю тебе Клэптона. Любишь Клэптона?
– Люблю.
– Молодец. Все прошло, Moonlight Drive, все прошло к такой-то матери. Мы стали славными хрычами. Ну, ты, может быть, ещё и не хрыч, – смягчился он, – но я-то уже точно хрыч первостатейный, поверь мне! Я впариваю людям китайские материнские платы. Он начал смеяться, и я вслед за ним. Мы выпили уже достаточно водки, и в том, как он говорил, в его интонациях, в его ужимках, действительно было что-то смешное, и он смеялся над собой, и я смеялся вместе с ним. – Вот она, моя vita nuova, ты видишь теперь. Но как прекрасно все это было, как потрясающе-прекрасно все это было тогда, в те годы, когда я играл на басу в Final Melody!
Из кухни уже доносился одуряющий запах раскаленных котлет. О’Кей вынырнул из сумрака и, радостно посмеиваясь и почесывая то нос, то бакенбарды, снова потянулся к бутылке.