— Но почему? — допытывался инспектор. — Вы не уверены в своих показаниях? Плохо рассмотрели того, кто в вас стрелял?
— Нет, я же не слепой! — сердился Жеремиас. — Просто подождите, пока я сам напишу соответствующие заявление.
Валдир убеждал его, что в этом нет нужды, что достаточно и устных показаний, чтобы возбудить уголовное дело, а Жеремиаса это только раздражало:
— Если вы пойдете против моей воли, то не ждите, что я подтвержу свои показания в суде!
— Так вы хотите, чтобы Медзенга понес наказание?
— Он получит свое, не беспокойтесь! — туманно отвечал Жеремиас.
— Может, вы поступаете так из-за своей племянницы Луаны? Не хотите причинять ей боль? Ведь ни для кого не секрет, что она и Бруну Медзенга любят друг друга, — дотошно расспрашивал Валдир, на что Жеремиас отвечал категорично:
— Это была глупость со стороны Луаны. Она ушла от Медзенги и никогда к нему не вернется!
Не добившись от Жеремиаса ничего конкретного, Валдир пришел к выводу, что тут одно из двух: либо Бердинацци оговаривает Медзенгу, желая окончательно скомпрометировать его в глазах племянницы, либо Мясной Король действительно стрелял в старика, но тот не хочет поднимать шума опять же из-за Луаны.
И, чтобы прояснить ситуацию, инспектор вызвал Бруну для очной ставки с Жеремиасом.
Луана, узнав об этом, еще раз попросила дядю сказать правду. Жеремаис рассердился:
— Так ты думаешь, я вру?!
— Я не верю, что Бруну в вас стрелял, — ответила Луана, — и думаю, вы просто могли ошибиться.
— Да я видел его, как сейчас тебя! — заявил Жеремиас.
— И что вы с ним сделаете? Отдадите под суд? — упавшим голосом промолвила она.
— Нет. Наказанием для Медзенги будет то, что он потеряет тебя и ребенка! — гневно молвил Жеремиас.
На очной ставке он повторил все, что говорил до сих пор, чем привел Бруну в бессильное бешенство. А окончательно добила Медзенгу Луана, сказав, что теперь уж точно поверила дяде.
— Да неужели ты не видишь, как он нагло врет? — возмущался Бруну. — Во-первых, у меня есть надежное алиби, а во-вторых, я просто не смог бы выстрелить в этого жалкого старикашку!
— А я помню, как ты говорил, что все Бердинацци должны рождаться мертвыми, — сказала Луана и заплакала, заслонив обеими руками живот, словно хотела таким образом защитить будущего ребенка от его жестокого отца.
Бруну тоже готов был зарыдать от отчаяния:
— Ну что я должен сделать, чтобы ты мне поверила?!
— Ничего, — тихо молвила Луана, вытерев слезы. — Будем считать, что я никогда не знала Бруну Медзенгу и не жду от него никакого ребенка. Оставь меня. Мы расходимся навсегда.
Бруну понял, что уговаривать ее сейчас бессмысленно, и уехал.
А Жеремиас после очной ставки спросил у Валдира, нашел ли он пулю, и, получив отрицательный ответ, заявил:
— Ну и забудьте о ней. Закройте дело. Я не хочу больше никакого расследования.
Глава 42
С тех пор как сенатор Кашиас обнаружил у своей горничной неподдельный интерес к его либеральным идеям, он охотно просвещал ее в вопросах текущей политики, и Шакита всегда слушала его с огромным воодушевлением.
Однажды, когда сенатор особенно увлекался, излагая ей суть аграрной реформы, способной в короткий срок сделать Бразилию процветающей страной, Шакита в порыве благодарности обняла его и страстно поцеловала в губы.
Кашиас в первый момент опешил, но, увидев перед собой чистые, полные восторга и самоотверженности глаза Шакиты, уже сам притянул ее к себе и тоже поцеловал — с меньшей страстью, зато с гораздо большей нежностью.
Шакита, осмелев, также захотела продемонстрировать свою нежность, которую она давно уже втайне испытывала к хозяину… Словом, их поцелуи могли бы продолжаться до бесконечности, если бы не внезапный звонок Розы.
— Алло, — ответила Шакита, не сумев скрыть своего недовольства.
Розе такой тон не понравился, она стала отчитывать зарвавшуюся горничную и заодно спросила:
— Что ты там успела натворить с моим мужем?
Шакита смущено поджала губы, и сенатор вырвал у нее трубку, из чего Роза смогла заключить, что «голубки» находились рядышком, очень близко друг от друга.
— Ты лежишь с этой девкой в одной кровати? — грубо прервала она мужа.
Кашиас начал неумело оправдываться, чем накликал на себя еще больший гнев жены.
А кончился весь разговор тем, что Роза потребовала от него развода.
— Что ж, ты получишь развод, потому что мне надоела твоя подозрительность! — заявил Кашиас.
И не успела Роза опомнится, как он прилетел в Рибейран-Прету специально для того, чтобы развестись с нею. А Лилане он так объяснил свое решение:
— К сожалению, этот брак стал для меня невыносимым. Чтобы работать нормально, в полную силу, мне нужен мир и спокойствие. Я больше не могу с утра до ночи отвечать на исторические звонки.
Говоря это, сенатор старался не смотреть дочери в глаза, а когда она прямо спросила, влюблен ли он в Шакиту, неожиданно для себя соврал:
— Перед отъездом сюда я уволил эту девушку!
— Ну так, может, мама теперь успокоится? — высказала робкую надежду Лилиана.
— Нет, если я сейчас отступлю, то она тем более не даст мне спуску. За долгие годы я хорошо изучил ее мерзкий характер.
— Ты теперь постоянно будешь жить в Бразилиа?
— Да.
— А когда у меня родится ребенок, ты приедешь? — спросила Лилиана так печально, что у Кашиаса больно сжалось сердце.
— Ну конечно, моя девочка, — ответил он, нежно обняв дочь. — Я ведь развожусь с Розой, а не с тобой.
Судебное заседание длилось недолго и прошло для Кашиаса как в тумане. Получив развод, он торопливо простился с Лилианой и, уже из окно машины, мельком увидел вздрагивающие плечи Розы, плакавшей на груди у дочери.
Шакита встретила его в праздничном наряде, и это почему-то взбесило сенатора.
— Я сказал дочери, что ты уволена, — бросил он с порога. — И это была не ложь, а правда. Ищи себе другую работу, Шакита.
— Ты даже после развода не чувствуешь себя свободным, — промолвила она разочарованно.
— Я чувствую себя дрянью! — огорошил ее Кашиас.
Шакита помолчала, пытаясь осознать, что с ним происходит, а потом заявила решительно и твердо:
— Считай, что горничная — ушла. А женщина — осталась!
О разводе Кашиаса Бруну узнал от Маркуса и очень огорчился.
— Вот еще одна семья распалась, — промолвил он в задумчивости. — Не умеем мы жить, как наши родители — вместе до самой смерти… Лилиана конечно же страдает. Ты бы поддержал ее сейчас.
— Да, страдает, — подтвердил Маркус. — Но выглядит при этом очень неплохо. Знаешь, мне кажется, что она вообще похорошела. От беременности. И спокойнее стала, не давит на меня.
Бруну взглянул на сына с удивлением, а тот продолжил:
— Я уже сгораю от нетерпения — хочу поглядеть на моего ребенка. А ты? Когда родится твой, ты оставишь его Жеремиасу Бурдинацци?
— Ни за что на свете! — ответил Бруну. — Если понадобиться, я не остановлюсь ни перед чем, чтобы забрать своего ребенка. Даже у Луаны.
— Отобрать ребенка у матери практически невозможно, если только она сама его не отдаст, — заметил Маркус.
— Ты мудреешь прямо на глазах, — улыбнулся Бруну. — Надеюсь, и Луана вскоре поумнеет. Когда поймет, что ненависть — плохой советчик в любви.
— Но ты ведь тоже ненавидишь Бердинацци! — напомнил Маркус.
— Ну и что? Моя ненависть не распространяется на Луану и будущего ребенка. И я почему-то уверен, что она родит его прямо в мои руки.
Отец и сын Медзенги теперь часто беседовали вот так, по-дружески, проводя вечера вдвоем, поскольку Лейя вновь уехала в Сан-Паулу, почувствовав себя здесь лишней, а Лия много времени уделяла своему возлюбленному Светлячку.
Бруну не препятствовал их отношениям, все больше убеждаясь в том, что эти двое любят друг друга.
И однажды Лия поставила его перед фактом, торжественно сообщив, что вышла замуж.
— Без свадьбы? Без праздника?! — спросил огорчено Бруну.
— Мы заключили только светский брак, — пояснил Апарасиу. — А деньги, которые понадобились бы для банкета, решили поберечь для покупки быков.
— И ты не боишься связывать свою жизнь с таким жмотом? — вынужден был пошутить Бруну, обнимая дочь. А зятя предупредил: — Смотри не переусердствуй в накопительстве. Женщины этого не любят. И моя дочь может тебя бросить!
— Не бойтесь, уж ее-то я никогда не обижу! — расплылся в улыбке Светлячок, счастливый оттого, что ему не пришлось выдерживать бой с тестем.
Вместо свадебного путешествия новобрачные уехали на фазенду в Арагвайю. С ними туда отправились так же Зе Бенту и Лурдинья, по-прежнему не терявшая надежды завоевать сердце этого богатыря с соловьиным голосом.
На время медового месяца Светлячок отменил все концерты, но, как выяснилось в Арагвайе, праздность его тяготила, и он все чаще стал захаживать на ферму, к быкам.
— Что, примеряешь на себя хозяйство тестя? — пошутил однажды Зе ду Арагвайя.
— Да, присматриваюсь, но совсем по другой причине, — серьезно ответил Апарасиу. — Выведываю секреты технологии. А быки у меня будут свои.
— Я тоже когда-нибудь уеду отсюда, — мечтательно произнес Зе ду Арагвайя. — Захвачу кусок земли и буду разводить свои собственный скот!
Вернувшись из больницы, счастливая Жудити сообщила, что хозяин уже полностью выздоровел и завтра его отпустят домой.
Рафаэла натянуто улыбнулась, изображая радость, и Отавинью не удержался от укола, шепнув ей:
— На этот раз у тебя ничего не вышло, дорогая.
Рафаэла вспыхнула и, подождав, когда уйдет Жудити, обрушила свой гнев на мужа:
— Перестань меня обвинять в том, чего я не делала! Дядя видел, как в него стрелял Бруну Медзенга!
— У Медзенги есть алиби, — возразил Отавинью. — А твой дядя лжет, и ты знаешь почему.
— Думаешь, он выгораживает меня? — съязвила Рафаэла.
— Возможно, — в тон ей ответил Отавинью.
На следующий день они забрали Жеремиаса из больницы, и тот сразу заметил, что между супругами пробежала черная кошка. «Может, Отавинью догадывается, что ребенок, которого ждет Рафаэла, — не его? — подумал Жеремиас. — Или тут какая-нибудь другая причина? Вообще Рафаэла насквозь фальшивая. И не известно еще, действительно ли она Бердинацци, внучка Бруну. Надо бы наконец разобраться в этой истории».