ок. — Послушай меня как человека более опытного и уже достаточно претерпевшего от семейной жизни. Пока мы с твоей сестрой не были женаты, то ни разу не поссорились. А теперь скандалы чуть ли не каждый день.
— Неправда! Не верь ему, Маркус, — засмеялась Лия. — У нас иногда случаются небольшие размолвки, потому что я не могу сейчас колесить с ним по стране…
Она осеклась, поняв, что невольно коснулась запретной темы, но Маркус благодарно сжал ей руку:
— Я все знаю, сестричка. Ты не хочешь уезжать из дому из-за меня. Задал я вам всем хлопот!
Светлячок исправил положение, опять сведя все к шутке:
— Ты тут ни при чем, друг. Просто я ей наскучил.
Бруну слушал их шутки вполуха, с грустью думая о том, что вот празднует сейчас рождение внука и ничего не знает о своем сыне, который тоже скоро должен родиться. И о Луане ничего не знает! Зе ду Арагвайя уже объехал множество тростниковых плантаций, заезжал также к Режину и Жасире, но не нашел никаких следов Луаны. Бруну оставалось только молить Бога, чтобы ребенок родился нормальным и здоровым.
Как раз в то время, когда Лилиана рожала, корчась от боли, и Маркус, стоя над ней, ощущал эту боль, как свою собственную, Рафаэла упала с лошади.
Слуги помогли ей подняться и вызвали врача, но спасти ребенка все равно не удалось.
Доктор позвонил в Минас-Жерайс, вызвал Отавинью, и тот поехал к Рафаэле несмотря на их разрыв. А когда увидел ее в больничной палате — бледную, осунувшуюся, под капельницей, то и вовсе почувствовал к ней жалость.
— Нет больше моего ребеночка, — заплакала она. — Все-таки Господь наказал меня.
Отавинью молчал, не находя для нее слов утешения.
Позже, вытерев слезы, Рафаэла спросила, нет ли каких вестей от дяди, из Италии.
— Он иногда звонит из Жудити, но о результатах своего поиска не докладывает, — сказал Отавинью.
— Хоть бы он поскорее установил, что я — внучка Бруну Бердинацци, и наконец переписал на меня завещание, — произнесла она в своей обычной жесткой манере, от чего Отавинью стало не по себе.
— Ты все-таки не исправима! — произнес он с сожаление и досадой.
А Жудити в его отсутствие навестил инспектор Валдир.
— Вы знаете, где сеньор Бердинацци хранит патроны к пистолету?
— Да, — насторожилась Жудити. — А зачем они вам?
— В сеньора Жеремиаса стреляли из его же пистолета. И тот, кто держал в руках это оружие, стер все отпечатки пальцев, так же как и в случае с убийство доктора Фаусту. Но я все же хотел бы осмотреть коробку, в которой лежат патроны.
Жудити, после некоторого колебания, открыла ящик стола и указала Валдиру на небольшую пластиковую коробку.
Он осторожно положил ее в специальный пакет и попросил Жудити никому не рассказывать о том, что она отдала патроны на экспертизу.
— А если о них спросит Рафаэла, — добавил он, — то скажите ей, что патроны взял с собой сеньор Жеремиас.
— Она теперь постоянно живет на новой фазенде, — пояснила Жудити. — К тому же у нее случилось большое несчастье: бедняжка не уберегла ребенка и сейчас находится в больнице.
Валдир отреагировал на это сообщение своеобразно:
— Что ж, это многое для меня упрощает.
— Я вас не поняла, — недоуменно произнесла Жудити.
— Я имел в виду, что очень неприятно сажать в камеру беременную женщину, усмехнулся инспектор.
— Вы хотите арестовать Рафаэлу?!
— Нет, я подожду, пока вернется из Италии сеньор Бердинацци, — сказал Валдир, так и не объяснив, за что именно собирается взять под стражу Рафаэлу. — Только прошу: пусть все, о чем мы сейчас говорили, останется между нами, — еще раз напомнил он, прежде чем уйти.
К вечеру хлынул ливень и разразилась страшная гроза. На душе у Жудити стало тревожно. Она подумала о несчастной Луане, которая скитается неизвестно где, о своем дорогом сеньоре Жеремиасе, давненько не подававшем никаких вестей, и принялась творить молитву за их здравие и благополучие.
Внезапный звонок в дверь заставил Жудити вздрогнуть. Кто бы мог быть в такое ненастье?
— Откройте, это мы! — послышался из-за двери голос Отавинью.
— Да-да, сейчас, — засуетилась Жудити.
Вместе с Отавинью приехала и Рафаэла.
— Я подумал, что здесь она быстрее оправиться от болезни, — пояснил, оправдываясь, Отавинью.
— Разве можно беременной женщине ездить на лошади? — укорила Жудити Рафаэлу, но та ответила усталым отстраненным голосом — так, словно речь шла не о ней, а о каком-то постороннем человеке:
— Произошло то, что должно было произойти. Это судьба.
Затем, немного отдохнув с дороги, она спросила о Луане, а также поинтересовалась, нет ли каких новостей из Италии.
Отавинью, поручив Рафаэлу заботам экономки, ушел спать в свою комнату. Рафаэла же через какое-то время направилась в свою.
— Вы так и не помирились? — спросила ее Жудити
— Нет. Отавинью очень помог мне в эти трудные дни, но с нашим браком действительно покончено.
— Да, вы собственно, никогда и не были женаты, — заметила Жудити. — Потому что в свидетельстве о браке значится Мариета Бердинацци, а не Рафаэла.
— Это замужество было моей очередной глупостью, — призналась Рафаэла. — Я хотела, чтобы у ребенка был отец. Но теперь это уже не имеет никакого значения. Отавинью мне никогда не нравился. А Маркуса я люблю до сих пор!.. Ты позвони ему завтра, пожалуйста. Скажи, что нашего ребенка больше нет…
— Да, конечно, я все сделаю, — прониклась к ней сочувствием Жудити. — Ты теперь будешь жить здесь все время?
— Надеюсь, — довольно жестоко ответила Рафаэла. — Я терпеть не могу бывшую фазенду Медзенги! Пусть там живет Отавинью.
— А что на это скажет сеньор Жеремиас? — осторожно спросила Жудити.
— Дядя переменит свое отношение ко мне, когда узнает, что я действительно внучка Бруну Бердинацци.
— А сможешь ли ты ужиться тут с Луаной? — не удержалась от очередного вопроса Жудити.
— Я думаю, она сюда больше не вернется, — зло ответила Рафаэла.
Жудити напугали ее слова. Она даже подумала, не расправилась ли Рафаэла с Луаной, если так уверена, что та не вернется. Но, несмотря на все свои подозрения, утром позвонила Маркусу и сказала ему, что Рафаэла лишилась ребенка, которого ждала.
Маркус ответил на это весьма жестоко:
— Мне жаль, что так случилось, но я к этому ребенку не имею никакого отношения. Мой ребенок родился здесь, в Рибейран-Прету.
Когда Жудити передала эти слова Рафаэле, та буквально застонала от бессильной злобы.
А Маркус, наоборот, почувствовал облегчение от того, что все так удачно разрешилось.
— Ты меня опять огорчаешь, сын, — сказал ему Бруну. — Это ведь был твой ребенок! Как же можно радоваться тому, что он не появился на свет?
— Я вовсе не радуюсь, — возразил Маркус. — Но и не скрываю, что такой исход меня вполне устраивает. Во-первых, я не до конца уверен, что этот ребенок был моим. А во-вторых, не хочу иметь с этой злобной и насквозь фальшивой особой ничего общего. Она ведь — Бердинацци, и этим все сказано!
— Луана тоже Бердинацци, — напомнил ему Бруну. — Однако она никого не оклеветала. Что же касается того несчастного ребенка, то дай Бог, чтобы он и в самом деле оказался не Медзенгой.
Маркус уже пожалел, что разговор на эту не слишком приятную тему, а потому очень обрадовался звонку Лилианы.
— Меня навестил папа, — сообщила она. — Я ему сказала, что малыша мы назовем Маркус Роберто Кашиас Медзенга. Надеюсь, ты не будешь возражать против такого имени?
— Нет, конечно. Могу зарегистрировать его под этим именем хоть завтра! — порадовал ее Маркус.
— Я вижу, у вас с ним теперь полное единодушие, — удовлетворено заметил Кашиас.
— Да, Маркус очень внимателен ко мне. Буквально задарил подарками, — смущено улыбнулась Лилиана.
— А я ничего не могу оставить в наследство моему внуку, кроме имени, — грустно молвил сенатор.
— Разве этого мало? — возразила Лилиана. — Я горжусь твоим честным именем! И научу сына тоже гордиться своим дедушкой!
Кашиас растрогался до слез.
— И все-таки жаль, что я не могу одарить его еще и чем-то материальным.
— Но ведь ты купил ему кроватку! — напомнила Лилиана. — Для него это сейчас самая нужная вещь. А всем остальным его обеспечит другой дедушка. Он обещал! Да и Маркус не собирается сидеть сложа руки. Правда, у него большие неприятности…
— Я знаю, — сказал Кашиас. — И употреблю все свои связи, чтобы вызволить его из беды.
Глава 47
Рафаэла сгорала от ненависти к Маркусу Медзенге и мысленно посылала проклятия ему, Лилиане, а также их новорожденному сыну. Все Медзенги виделись ей теперь счастливчиками. Богатство само идет к ним в руки, а из всех переделок они выходят без потерь, и даже с прибылью! Бруну удалось выжить раненому, в непроходимой сельве. Она, Рафаэла, сделала все, чтобы обвинить их с Маркусом в убийстве, но они до сих пор гуляют на свободе и радуются рождению еще одного Медзенги.
Почему жизнь устроена так несправедливо, что одним дает все, а другим — ничего? Почему даже тот злосчастный ручей, с которого пошла эта многолетняя вражда, протекал на земле Медзенга, но сворачивал в сторону у фазенды Бердинацци?
Похоже, неудачи на роду написаны у тех, кто носит фамилию Бердинацци. Старый Джузеппе сошел с ума, Бруну погиб на войне, Джакомо — под колесами грузовика. Проклятую Луану тоже, в общем, нельзя назвать счастливицей: Господь обделил ее элементарной практичностью. А дядя Жеремиас хоть и богат, но тоже не знает покоя на старости лет — его замучила совесть и… сомнительные наследники вроде Бруну Медзенги и ее, Рафаэлы.
Если же говорить о ней самой, то более несчастного человека и сыскать трудно, потому что она к сегодняшнему дню лишилась всего — наследства, любви, ребенка…
— Почему инспектор Валдир до сих пор не арестовал Бруну и Маркуса Медзенга?! — истерично выкрикнула она, обращая свой вопрос к Отавинью. — Ведь я сама отдала ему в руки пулю, выпущенную Медзенгой-старшим в дядю! Сама призналась, что помогла Маркусу убить Фаусту. Какие еще нужны доказательства их вины?