Тут дверь подъезда открылась, выпуская небольшую группу молоденьких девушек. Легкие, воздушные, грациозные – в них сразу можно было узнать танцовщиц. И мужчина устремился с вопросом к ним.
– Кого?! – громко переспросила одна из девиц. – Ливневу?! – и на ее худеньком равнодушном личике изобразилось удивление, переглянувшись с подругами, она усмехнулась. – Так она позже выйдет. Вы подождите. Может, минут через двадцать, а может, через час.
Танцовщицы засмеялись и упорхнули.
Немного оробевший под их взглядами, мужчина сунул букет под мышку и отошел на несколько шагов назад. Так он и стоял, переминаясь с ноги на ногу, время от времени поглядывая то на часы, то на дверь. Погруженный в свои мысли, он даже не услышал, как к самому входу подъехал и остановился роскошный черный «Майбах», с нулями на номерном знаке, поэтому оступился и чуть не упал, когда по ушам его стегнул звук внезапно включившейся мигалки.
В ту же секунду дверь подъезда распахнулась, и на пороге показалась стройная фигурка в серо-пепельных одеждах. Это и была Варвара Ливнева, 25-летняя прима-балерина, восходящая звезда Большого театра. Впрочем, на звезду, в привычном, традиционном понимании этого слова, она совсем не была похожа. Кроткое, нежное, чуть подкрашенное личико, в больших глазах – то ли рассеянность, то ли испуг, губы, по-детски пухлые, застыли в какой-то мускульной, извиняющейся полуулыбке – так после долгой, изнурительной работы улыбается очень уставший человек.
Единственным атрибутом «звездности» была свита – вокруг примы суетилось несколько человек с букетами, которые что-то увлеченно обсуждали, шумели, смеялись. Монументальная дама с платиновой шевелюрой и корзиной фруктов заявила, что такой Авроры она в жизни не видела. Ее поддержал жиденький тенорок, принадлежавший высокому парню в леопардовом пальто. Тут вперед выкатился шарообразный господин и пригласил всех в ресторан ЦДЛ.
Однако у самой Авроры уже не осталось сил, чтобы что-то отмечать, веселиться и принимать комплименты:
– Простите, Маэль, я бы с удовольствием, но не сегодня.
Тем временем мужчина с гвоздиками, ожидавший ее, встрепенулся и сделал несколько неуверенных шагов ей навстречу:
– Варвара! Варя! – произнес он через головы людей, пытаясь к ней приблизиться, но не успел, его опередили.
За мгновение до этого из черного «Майбаха» вынырнул широкоплечий тип и оттеснил всех стоявших. Уверенно, но негрубо, в движениях его чувствовалась профессиональная сноровка, он увлек приму в автомобиль.
– В другой раз, Маэль, извините. Всем до свидания! – только и успела сказать балерина, исчезая в необъятных недрах авто.
– Вот так с ней всегда, – разочарованно протянул леопардовый и тотчас напомнил господину, которого назвали Маэль, о его приглашении в ЦДЛ. Тот согласно кивнул, и все двинулись за ним вверх по переулку.
У подъезда остался лишь неудачливый поклонник с поникшим букетом. Немного постояв, он с негодованием или даже злостью сломал и швырнул на асфальт цветы и остервенело принялся их топтать, будто в них была причина его неудачи. По лицу его прокатилась целая буря чувств, от обиды до какой-то лютой злобы.
Поклонники, как и их кумиры, бывают всякие.
Большеголовая, большеглазая, бледная и очень худенькая, просто комарик, а не девочка, ножки – палочки, коленки торчат, плечи острые. Сама себе Варя всегда очень не нравилась. Только вот, может, волосы красивые – густые, блестящие, мама заплетала Варе французскую косу. В итоге получилась «Смерть с косой» или «Скелетина» – так дразнили ее в школе.
– Глупая девочка, твоя красота еще впереди! Ты – пока только бутон, но придет время, и бутон распустится! – сказала ей однажды Дина Сергеевна, увидев, с каким отвращением Варя смотрит на свое отражение в зеркале – гигантском зеркале репетиционного зала.
Дина Сергеевна была первым Вариным педагогом в хореографическом училище, она вела класс у самых младших. Это она ее заметила и отобрала, когда приходила посмотреть на детей в кружок русского народного танца при клубе «Пермский железнодорожник». Потом была комиссия училища. В большом репетиционном зале Варю и других девочек выстроили в ряд, смотрели, щупали, заставляли прыгать и бегать под музыку, тянуться, приседать. После зала их повели к врачу на медосмотр, а затем всех отпустили, всех, кроме Вари. Дина Сергеевна улыбнулась ей и велела позвать маму, которая ждала в коридоре. Тогда и прозвучали эти непонятные, загадочные слова «классическое долихоморфное строение»[13], определившие всю дальнейшую жизнь Вареньки Ливневой.
Когда Варе исполнилось 10 лет, ее забрали из обычной общеобразовательной школы и перевели в хореографическое училище. Хотя про балет она тогда мало чего знала, только по телевизору видела, как дядьки в колготках танцуют. Смешно! По правде сказать, ей больше нравились бальные танцы, куда записалась Настя, девочка из соседнего подъезда. И Варе тоже хотелось. Как-то раз на празднике города выступали девушки из школы бального танца. Они были в пышных длинных платьях и так красиво танцевали, что у Вареньки даже голова закружилась.
Должно быть, у каждого в детстве бывают мгновения, когда распахивается дверь в будущее: за Вариной дверью был танец.
Но потом оказалось, что занятия бальными танцами – платные и стоят дорого.
– Варвара, ты уже взрослая и должна понимать, – на семейном совете объяснила ей мама. – Сейчас мы не можем себе этого позволить.
Семейный совет – это, конечно, громко сказано, всего-то два человека: сама Варя и ее мама, Рита Васильевна. Рита Васильевна была женщина вполне самостоятельная. Говоря по правде, ничей совет ей не требовался, тем более совет дочери – та не привыкла возражать матери. Но «воспитательный процесс требовал, чтобы ребенок высказывал свое мнение». Стараясь дать дочери правильное воспитание, Рита Васильевна читала много педагогической просроченной литературы и, исходя из прочитанного, регулярно устраивала в доме семейные советы (так, во всяком случае, она это называла):
– Ну и что же ты, Варвара, скажешь? Что ты решила? – спрашивала она после длинного монолога о том, как бы поступила сама. – Какое твое мнение?
И Варя, потупившись, ответила, что уже не хочет идти на бальные танцы, потому что, если возразить, мама будет недовольна.
– Маргарита, ты уж больно строга со своей Стрекозкой, – сочувствуя маленькой худенькой Варе, говорила тетя Света, их соседка по коммунальной квартире. Тетя Света была пожилой, одинокой и частенько оставалась с девочкой, когда мать работала. – Ведь одно дело книжки, а совсем другое – живой человек, ребенок.
Жили они в центре Перми, на Компросе (Комсомольском проспекте), в старом доме с парадным подъездом и колоннами. Но внутри, в квартире, все выглядело уже не так парадно. На кухне – тараканы, потолок течет, паркетины под ногами ходуном ходят. У Вари с мамой была одна комната, чистая и без тараканов, а у тети Светы – две. В будущем Рита Васильевна надеялась улучшить свои жилищные условия за тети-Светин счет, поэтому терпела ее замечания. И обращение «Маргарита» терпела, хотя всех других исправляла, в паспорте было записано имя «Рита».
– Хорошо тебе, Светлана, советовать, когда своих детей нет, – парировала она. – Да, я – строгая, сюсюкать не умею, баловать не хочу, да и не на что!
В сущности, строгость Риты Васильевны можно было понять: она воспитывала дочь одна, так как с мужем развелась. Бабушек, дедушек не было, рассчитывать на чью-то помощь она не привыкла и всегда подчеркивала, что ни от кого не зависит, несколько даже упиваясь этой своей независимостью. А еще Риту Васильевну отличало какое-то железобетонное чувство долга матери перед дочерью. «Я должна во что бы то ни стало!» – твердила она себе и могла две ночи не спать, чтобы сшить дочери костюм Снежинки к выступлению в детском садике. Когда же Варя заикалась о том, что платье можно было бы одолжить у соседки Насти, что та, мол, ей сама предлагала, Рита Васильевна сердилась:
– Нет, доча, чужого нам не надо! – эти слова Варя часто слышала от матери.
Бывшего мужа, отца Вари, Рита Васильевна выгнала сама, когда дочери едва исполнилось шесть лет, и, получая от него алименты, ровно столько, сколько положено, никогда ничего не просила дополнительно, хотя тот поначалу предлагал. Общение отца с дочерью Рита Васильевна строго лимитировала. Он приходил к ним два раза в год – перед Вариным днем рождения и в канун Нового года, приносил подарки. Варя плохо знала отца, но подаркам его радовалась, хотя при матери показать свою радость стеснялась. Перед его визитами Рита Васильевна проводила с дочерью беседы, но на все Варины «почему?» обычно отвечала одно и то же:
– Запомни, доча, он нас с тобой предал, а теперь хочет откупиться своими подачками!
Потом мать объясняла Варе, как надо вести себя с отцом, говорила про человеческую гордость, приводила примеры и всегда заканчивала словами:
– Мы с тобой не будем унижаться! Мы справимся, правда, доча?
Они справлялись, но жилось им бедно, очень бедно, от зарплаты до зарплаты, экономя на всем, на чем только можно. В этом Рита Васильевна преуспела, проявляя изобретательность. Варя, скажем, не помнила, чтоб мама когда-нибудь покупала одежду в магазине, в смысле, новую, они обе одевались только в секонд-хенде. И в коммерческий продуктовый у дома Варю никогда не посылали, даже за хлебом, потому что в киоске на рынке он стоил дешевле. По воскресеньям мама варила суп из куриных голов. Из кастрюли на плите на Варю смотрели мертвые глаза куриц, торчали их страшные полураскрытые клювы. Варя терпеть не могла этот суп и, когда мама не видела, выливала его в унитаз. Больше всего она любила бананы, которыми ее угощала тетя Света. Мама их редко покупала, потому что дорого. А еще Рита Васильевна стирала полиэтиленовые пакеты, вместо зубной пасты у них был порошок, а вместо шампуня – детское мыло.
– Ты моешь голову мылом? – удивилась как-то Настя.