Такова обычная практика: почти каждый танцовщик из двухсот пятидесяти человек балетной труппы Большого прошел школу кордебалета. Год, два или три – бывает по-разному, кому как повезет. Важно не задержаться там на всю оставшуюся жизнь.
Вера Глухова, так звали брюнетку, была вечной кордой, предпенсионной, давно смирившейся и, возможно, поэтому не очень зловредной.
– Ну, чего молчишь? Не боись, мои ядовитые железы высохли лет двадцать назад. Хотя вообще-то с гадюками у нас все в порядке. Две трети состава – бабье, за спиной болтают что угодно. Привыкай и не расслабляйся. Скажи, ты пропуск «в рай» уже получила? Ну, ок, – хохотнув, продолжила Вера и, достав крошечный металлический пистолетик, оказавшийся зажигалкой, прикурила.
Под ее пристальным, откровенно изучающим взглядом Варя смутилась, выдавила из себя улыбку.
– Напрасно улыбаешься. Это талисман мой, – помахав зажигалкой, объяснила Вера. – Между прочим, за все годы на сцене – ни одной серьезной травмы!
Примет, суеверий, оберегов и талисманов у Веры было великое множество, казалось, она их коллекционирует на все случаи жизни: плохие, хорошие, очень плохие, к деньгам, к болезни, к замужеству, к одиночеству, к беременности… В гримерке на ее столе мирно уживались самые разноконфессиональные атрибуты. По соседству с маленьким «Николаем Чудотворцем» и склянкой святой воды у нее стоял горшок с денежным деревом, на котором висела берестяная «ловушка для снов» и привезенный из Турции синий «глаз Фатимы» от порчи.
Разумеется, в ее арсенале имелись и сугубо театральные приметы.
– …На сцену выйдешь, брось куда-нибудь в угол монетку, – велела она Варваре, когда та перед первым спектаклем, зябко обняв себя за плечи, стояла и смотрела на огромную сцену.
– Какую монетку?
– Любую.
– Зачем?
– Если говорю, значит, надо! – отрезала Вера.
Варвара послушалась, Глухова в театре – человек бывалый, и лучше с ней не спорить.
Каждый раз перед спектаклем, стоя в кулисе, Вера быстро крестилась и, как молитву, шептала слова благодарности сцене:
– Люблю тебя, моя кормилица. Спасибо.
Другие танцовщицы тоже крестились, но над Глуховой все же посмеивались, называли Суеверкой, пусть и не в открытую. В корде она пользовалась большим авторитетом.
– Мы – всегда нарасхват! – с гордостью говорила она. – Без нас в балете, как в опере без хора, – ни-куда! Это солистку могут в план не поставить, на гастроли не взять, а кордебалет был, есть и будет! Хотя ты у нас, Ливнева, судя по всему, птица залетная… – обводя Варю опытным взглядом, прибавляла Вера, по характеру она была незлой, просто за время работы огрубела, «закалилась в боях». Театр – вечный бой, конфликт интересов, житейских, сиюминутных настроений, симпатий и антипатий, это ссоры, интриги, романы, бурные разрывы…
– Помню, как-то раз, сто лет назад дело было, мы танцевали, кажется, в «Спартаке», а спектакль совпал со Страстной пятницей. Так вот, после первого акта только пошел занавес, с колосников на сцену рухнула какая-то часть декорации, тяжелющая такая хреновина! Чудо, что меня не задело. Я в полуметре стояла! – рассказывала Варваре Глухова. – Предупреждение мне было, понимаешь? С тех пор я всегда в Страстную отгулы беру. Раньше-то в пост театры вообще закрывали. – Обычно она травила свои истории во время длинных переходов из гримерки на сцену.
После ремонта женский кордебалет помещался на седьмом этаже, а сцена – на втором, во время спектакля лифтом пользоваться запрещалось. Так что «маленьким лебедям» приходилось летать самостоятельно.
– А в опере тоже свои феньки. Один баритон при мне, мы половецкие в «Князе Игоре» репетировали, взял партитуру, сунул себе под жопу и уселся на сцену. На удачу! Кстати, оперные примы за спектакль получают чуть не в два раза больше наших! У них небось скулы сводит от зависти! – Тут Вера мечтательно закатила глаза. – Был у меня один тенор, сладкий такой…
Она давно приметила, что Варвара – не из болтливых и, выбрав ее конфидентом, с удовольствием делилась подробностями своей богатейшей личной жизни. Глухова была замужем третий раз, нынешний муж был намного ее моложе, но это нисколько не мешало ей иметь любовников.
– И приятно, и полезно.
– В смысле здоровья? – спросила Варя и покраснела.
– В смысле семейного достатка. На нашу зарплату не больно-то разгуляешься. А ты чего, так и будешь на скамейке запасных сидеть? Эх, целина, непаханое поле. И где только таких ростят! Живи, Ливнева, пока молодая, а то ведь это быстро проходит.
Но жизнь Варя понимала по-своему. Ее мир ограничивался театром, а то, что находилось за пределами театра, ее просто не интересовало. Она жила подобно гусенице, завернувшейся в кокон, лишь на сцене превращалась в чудесную бабочку. Гигантская, шумная, бурлящая столица ее пугала. Варвара по-прежнему плохо знала город, совсем не ориентировалась. Для нее мегаполис ограничивался двумя знакомыми районами: Театральная площадь и Фрунзенская набережная, там находилась хореографическая академия. Там же, поступив в театр, Варя сняла комнату в коммуналке.
– Гостей по ночам не водить! – предупредила ее хозяйка.
Да какие там гости! Пару раз приезжала мама. Других же визитеров не было – Варвара трудно сходилась с людьми. От прошлой пермской жизни осталась одна подруга Настя, та самая, с платьем Снежинки. В столице же Варя приятельницами не обзавелась, тем более приятелями.
Мужчин она сторонилась, побаивалась, видя в них угрозу своей балетной карьере, и потом никто по-настоящему ей не нравился. А они меж тем с каждым годом все заметнее проявляли к ней интерес. Причем это были, как правило, мужчины старше ее по возрасту, с положением.
Однако любые попытки ухаживания Ливнева пресекала на корню. Стоило кому-то только заикнуться о походе в ресторан, клуб или загородной прогулке, как она тотчас придумывала железную причину, чтоб никуда не идти. Отказывала вежливо, деликатно, чтоб не обидеть. Так же деликатно возвращала подарки. «Дорогой подарок обязывает, – звучал в голове голос Риты Васильевны. – Сперва возьмешь, а как потом отдариваться будешь?»
Букет цветов – это единственное, что Варя считала возможным принять от поклонника. Только букет и не более.
– Ну, ты, блин, и Неточка!.. – больше цензурных слов у Глуховой для Варвары не нашлось.
Однажды на спектакле, когда они обе стояли в виллисах во втором акте «Жизели», у Вари отстегнулась серьга. Маленький золотой шарик, подарок отца, упал и покатился по сцене, залитой сумеречным голубоватым светом… Искать? Нарушить синхронность танцевального рисунка? Нет! Такое ей даже в голову не могло прийти! Любимый золотой шарик пропал навсегда. Варя ойкнула, голос ее утонул в барабанном грохоте пуантов.
Как только белые шопеновские пачки виллис, вспыхнув холодным светом, скрылись в правой кулисе, к Варе тотчас подлетела Глухова:
– Серьгу потеряла? На сцене? Ух ты! Не переживай! Очень хороший знак! – переведя дыхание, быстро выпалила она. – Потеряла Сережку – найдешь Алешку!
– Зачем он мне сдался, этот ваш Алешка! – всхлипнула Варя.
– В переносном смысле, дурища. Я знаю, о чем говорю. Ходят слухи, что тебя скоро заберет к себе Бородина. Она баба вредная, но авторитетная и оч-чень пробивная.
Действительно, Зинаида Николаевна Бородина, заслуженная артистка России, в прошлом известная балерина, а ныне педагог-репетитор, уже давно присматривалась к молоденькой перспективной танцовщице, но до поры, как это было принято, ее выдерживала. «Пусть девочка немного пообвыкнет, покажет себя…»
И прошел целый год Вариной жизни в кордебалете, прежде чем Зинаида Николаевна решила-таки ею заняться.
Перед показом Глухова жестко инструктировала Варвару, а в конце прикрепила булавку к ее пачке.
– Не спорь со мной. Пригодится. Говорят, Бородина еще Ряжскую смотреть будет. А та в затылок тебе дышит, на ходу подметки рвет.
Булавка сработала – вскоре Ливнева получила свою первую афишную партию – «двойку» с Серегой Байковым в «Щелкунчике». Бородина драла с них три шкуры, но дуэт их получился слаженным, органичным, красивым. После спектакля известный балетный критик назвал молодую балерину В. Ливневу будущей звездой.
Тут вдруг и сама Варя наконец перестала сомневаться, поверила в себя, в свои силы и поняла – «Щелкунчик» станет для нее трамплином, с которого она разбежится, прыгнет и полетит…
Теперь в ее гримерке, а Варю как солистку перевели на другой этаж, не переводились цветы и фрукты. Невообразимые корзины вкуснейших благоухающих экзотических плодов присылал ей новый поклонник.
– Упорный дядечка… этот корзиночник… и, видно, при деньгах, – угощаясь белым инжиром, с многозначительными паузами говорила Вера.
Корзиночник штурмовал Варвару целый месяц.
Наблюдая за этой осадой, Серега Байков страшно веселился, а потом не выдержал и спьяну заключил пари с настырным ухажером. Оба сидели в ресторане, куда Варвара не пришла. Выпивший фруктовый король хорохорился, а Байков нарочно его подначивал. Он-то знал, с каким фруктом тот имеет дело, поэтому специально задирал ставку. Суть пари сводилась к банальному «даст – не даст». Ухажер самоуверенно заявил, что, мол, под его натиском ни одна крепость не устоит, даже такая «неприступная». И срок определил – до конца сезона.
Байков же в ответ хмыкал, подмигивал, сокрушенно качал головой:
– …Мыслю я, что орешек сей зело крепок и придется вам не по зубам. Ни вам и никому другому.
Однако проиграли оба.
14. Фанданго
Через день донна Марселина засобиралась в дорогу.
– Дорогой маэстро, простите, что визит мой был краток. Я рассчитываю скоро вернуться, тогда уж мы с вами все обсудим и вдоволь наговоримся. Однако сейчас мне необходимо уехать. Марио ждут в столице… министр двора, распорядитель труппы и его публика… Я должна быть рядом. Вы, верно, слышали, что наша юная королева Изабелла любит театр не меньше меня, – с гордостью прибавила она, но на лице ее изобразилась тревога. – Я должна быть рядом с ним, я нужна ему.