Но иногда даже у него случались минуты сомнения: на то ли он употребляет свои силы, да всю свою жизнь…
К примеру, в последний раз это произошло с ним в Большом театре, в антракте между вторым и третьим актом балета «Ромео и Джульетта», куда Аркадий Борисович заглянул с приятелем. И хотя Джульетту тогда впервые танцевала Варвара Ливнева, Дробот расценил это для себя как простое совпадение. В общем-то, балет ему нравился всегда, еще с детства, от мамы пошло.
Однако на том спектакле на него вдруг что-то накатило. То ли Прокофьев был тому виной, то ли Шекспир с его Монтекки, Капулетти, то ли нежная, хрупкая Варя Ливнева, которая жила и умирала на сцене, как будто на самом деле была Джульеттой, 14-летней горожанкой средневековой Вероны. И тогда в голове Аркадия Борисовича забегали, зароились мысли разные… Вспомнилась горькая усмешка жены перед тем, как разъехаться. А следом выплыло скульптурно-мраморное лицо Ирины с приклеенной к нему любезной улыбкой. Роман с Ириной длился уже третий год и, похоже, изжил себя. Они то расходились, то сходились. В самом деле, «нет повести печальнее на свете», чем выслушивать Иркины сбивчивые оправдания и притворяться, что веришь.
Вера и верность – именно на этом настаивал Дробот, когда Ирка вернулась… Нет, тасовать прежнюю колоду было бессмысленно.
После спектакля Аркадий с приятелем собирались поужинать. Дробот как бы между прочим послал за кулисы нарочного с букетом, но увидеть балерину опять не получилось. Цветы Варвара приняла с благодарностью, но приглашение на ужин, сославшись на усталость, отклонила, вернула также и вложенную в букет коробочку.
Аркадий Борисович расстроился. Уже потом, сидя в ресторане и уныло гоняя по тарелке молодой горошек, он силился вспомнить шекспировские строчки.
– Ты просто закис, старик, – сказал ему приятель, – тебе надо встряхнуться.
– «Хочу того, чего мне не хватает…» – Глядя в никуда, Аркадий вдруг заговорил словами Ромео.
История с Монако выгорела случайно, скорее вопреки, а не благодаря. Дробот действительно чувствовал себя уставшим, но в июле стартовал новый проект, на отдых ему оставалось дней десять-двенадцать. И тогда, сверившись с прогнозом, он решил, как говорят, «затропезиться» и арендовал яхту. Вместо Ирки пригласил своего давнего ненапряжного приятеля, тот любил посидеть с удочкой. Короче, вместе с персоналом яхты получилась сугубо мужская компания. Вот так с недельку походив на большой воде, они бросили якорь в Сан-Тропе и вышли на берег. А тут вдруг – афиша, а на ней Варя. Gala Concerts Russes, Монте-Карло.
Идея с банкетом возникла у Дробота спонтанно. Секретарь связался с театром, театр – с русскими агентами. Все были не против. Спустя пару дней на пляже в Монако на веранде под вино и барбажуан Аркадию подвернулся Владислав Замчински…
17. Сюрприз
Меньше всего я интересуюсь тем, как люди двигаются, меня интересует, что ими движет.
– Нет, это все скучно и малоинтересно, а я хочу, чтоб вы меня удивили, – ответил Аркадий Борисович Замчинскому. Все сидели в кают-компании белоснежной яхты и обсуждали план следующего дня, а яхта, носящая гордое имя «Виктория», скользила по лазурным водам залива Сант-Оспис.
Варенька встрепенулась:
– «Я хочу, чтоб вы меня удивили!» Это же слова Сергея Дягилева, он всегда ценил тех, кто умеет удивлять.
У Вареньки было хорошее настроение. Все-таки морской воздух обладает поразительными свойствами! Она улыбалась, смеялась и вопреки обыкновению поддерживала беседу. Правда, говорила она в основном про балет.
Приняв загадочный вид, Замчински взял телефон и вышел на палубу. Несколько минут спустя он вернулся и пообещал всем сюрприз:
– О! Уникальное месце! Это вас непременно удивит! – и, наклонившись к Дроботу, шепнул, что пани Ливнева будет в восторге. – Розрыфка для пани, развлечение, большой интерес. – Владислав по-светски поклонился даме. – Мой друг, Станислас, коллекционирует уникальные обжекты. Бесценные осколки великого русского балета. Вы же понимаете, Дягилев и его артисты долго квартировали в Монако…
Варенька сразу заинтересовалась, тем более что время между репетицией и концертом у нее было свободным.
Дробот согласно кивнул. Мысленно посылая ко всем чертям и Замчинского, и его друга коллекционера с бесценными осколками, он смотрел на Варю. Сейчас ему больше всего хотелось бы завалиться в постель с этой очаровательной девушкой и не выходить из каюты до завтра. Впрочем, не следует опережать события. Надо еще подождать. Весь вопрос «сколько»? Времени у Дробота оставалось немного. С момента знакомства прошло уже три дня, и, откровенно говоря, он пребывал в некоторой растерянности, совсем ему не свойственной. Все эти три дня Аркадий Борисович находился в состоянии человека зависимого, вспомогательного, что, без сомнения, вступало в противоречие с его выработанными годами привычками, да и с самим его естеством. Он был эгоцентриком, человеком-мотором, всегда сам принимал решения, в соответствии с которыми строилась не только его жизнь, но и жизнь его окружения. От него зависели тысячи других людей. Тяжелый груз, к которому он привык. А еще он привык получать все, что захочется. Правда, с годами хотелось все меньше и меньше. Возможности превышали запросы.
Но Варенька Ливнева была редким исключением. Она его зацепила еще год назад, зацепила крепко, и поэтому Дробот ждал. Но терпение его было не безгранично, к тому же чересчур хлопотные расклады его утомляли.
На следующий день они договорились встретиться в два часа, сначала пообедать, а уж потом, на сытый желудок, вкушать пищу духовную. О раннем обеде, стрельнув глазами на Аркадия Борисовича, попросила Варвара, потому что вечером перед спектаклем ей есть не полагалось.
До обещанного Замчинским уникального места они добрались быстро. Выехали на двух машинах: в первой сидели Дробот, Варвара, Замчински и шофер, во вторую погрузились безликие молодцы «сопровождения», люди-тени, возникающие тогда, когда Аркадий Борисович сходил с корабельной палубы на твердую землю.
Свернув с шоссе на едва заметную среди зелени дорогу, они поднялись в горы и оказались в небольшой живописной деревушке. Все здесь было компактным и чистеньким – в тесном соседстве на склоне горы ютились утопающие в зелени и цветах аккуратные домики, церквушка, кафе, продуктовые лавки, киоск, между которыми петляла узкая мощеная дорога. Наконец, миновав почти всю деревню, по знаку Замчинского машины остановились у ржавых кованых ворот. За ними возвышался старый двухэтажный дом под черепичной крышей, с облупившимся фасадом. На общем открыточном фоне деревни он выглядел запущенным, равно как и палисадник с поникшими цветами перед входом. У палисадника в ожидании гостей стоял хозяин дома, невысокий блондин лет сорока, с глазами навыкат и застывшей улыбкой под тонкими усиками.
– Станислас, – представился он и, поприветствовав Дробота и Замчинского, с поклоном поцеловал руку даме.
Варенька привычно улыбнулась. Аркадий Борисович заговорил с ним на английском.
– Sorry. No English. – Извинившись, хозяин объяснил, что говорит только по-французски, и широким жестом пригласил всех в дом.
«И по-польски!» – добавил про себя Аркадий Борисович, он уже примерно догадался, куда их привели.
Разрекламированное Замчинским место оказалось довольно странным и представляло собой нечто среднее между мастерской художника и антикварным хранилищем. В первой комнате, куда вошли гости, все стены были плотно и без всякой логики увешаны картинами разных школ, эпох и стадий завершенности, по углам в художественном беспорядке пылились папки, рулоны холстов, подрамники и старые золоченые рамы.
Мимоходом Владислав недовольно зыркнул на хозяина дома, но тот лишь пожал в ответ плечами и прошел в следующее помещение. Там гостей встретило беспорядочное нагромождение старинных вещей, среди которых выделялись пыльные рыцарские доспехи и пара мраморных бюстов на малахитовой столешнице. Прочие же предметы, возможно, и ценные, и редкие, из-за тесноты рассмотреть было затруднительно. Идя впереди, ловко маневрируя между столами, столиками и этажерками, хозяин что-то живо объяснял гостям, Замчински переводил.
Задержавшись у массивной деревянной скульптуры без головы, Станислас принялся подробно рассказывать историю о том, как она ему досталась. Рассказ затянулся. Варвара выглядела немного разочарованной, глядя на собеседника, она его не слушала, а скучала.
Слушал ли его Аркадий Борисович, сказать было невозможно, ибо на лице его застыла холодная неподвижность. Дробот не был большим поклонником антиквариата и не стеснялся признаться, что плохо в этом разбирается. Кое-какая коллекция мебели, бронзы, картин, как дань моде, у него имелась. Однако свои покупки он делал на аукционах или на антикварном салоне в ЦДХ. Эта же «лавка древностей», намеренно скрытая от посторонних глаз, показалась ему более чем подозрительной.
– Это и есть ваш сюрприз? – холодно спросил он Замчинского.
Тот на мгновение растерялся:
– Аркадий, нет все сразу, нет все сразу.
Тем временем Станислас уже взбегал по ступенькам на второй этаж, призывая гостей следовать за ним.
На лестнице Дробот предложил Варе руку, чтобы помочь подняться, но задержался и притянул ее к себе.
– Если хочешь, мы сейчас уедем? – тихо спросил он.
– Удобно ли… – заколебалась она, продолжая подниматься.
Но тут в ее глазах неожиданно вспыхнул интерес – на стене в лестничном проеме висела знаменитая афиша «Русских сезонов» с Анной Павловой, застывшей в арабеске.
– Ох! – выдохнула Варя, пробежав рукой по стеклу. Старый плакат был предусмотрительно убран под стекло и обрамлен. – Какая ветхая! Театр Шатлэ, 1909 год.
– Так, так! Правильно! – донесся сверху голос Замчинского. – Тем афишам есть больше чем сто лет.
– С этого и начались «Русские сезоны»? – спросил Дробот.