– Прости, мам, мне надо идти. Как приеду, позвоню, – скороговоркой произнесла Варя и повесила трубку.
Посмотрев на Варварино отражение в зеркале, Дробот мягко улыбнулся, подошел к ней сзади, притянул к себе и втянул ноздрями запах ее волос. Запах показался ему чужим. Варя положила голову Аркадию на плечо, закрыла глаза и, скрестив кисти рук, замерла.
«Па-де-де!» – усмехнулся про себя Аркадий Борисович и тотчас вообразил, как его Варенька стоит на сцене рядом с этим болваном Байковым или кто там у них еще и так же в точности кладет голову на чье-то чужое плечо.
Стук в дверь вывел Дробота из раздумий. Это пришел Вадим, со смешной фамилией Замша, его новый телохранитель. Пройдя в прихожую, Вадим пробежал быстрым взглядом по периметру помещения и остановил его на Варе, которая, не сгибая ног в коленях, легко согнувшись пополам, застегивала сапожки. На лице телохранителя мелькнула улыбочка. Потом он взял чемодан, извинился и вышел.
– Смотри, что случилось… – закусив губу, по-детски обиженно сказала Варя и протянула Дроботу руку – в ее узкой ладони блеснуло золотое озерцо. – …Видишь, на цепочке замок сломался.
– Значит, не возьмешь свой талисман? – спросил Аркадий Борисович, надевая пиджак.
– Как же! Возьму обязательно! – возразила она и, завернув цепочку и кольцо в носовой платок, убрала в сумочку.
– Обязательно… – повторил за ней Дробот, но думал в это время уже про другое.
Этот новый сотрудник, со смешной фамилией, казался ему слишком эмоционально окрашенным. Все эти его улыбочки, извинения, взгляды – для телохранителя неуместны. Аркадий Борисович ценил в сотрудниках прежде всего профессионализм. Вышколенный, безупречный коллектив должен функционировать как часовой механизм. Про ближний круг и говорить нечего. «Надо будет сказать Ульянову, чтоб его заменили», – решил Аркадий Борисович, когда они ехали в лифте.
В машине по дороге на вокзал Варя с кем-то долго говорила по телефону.
– Из Мариинки, – шепнула она Дроботу, и тот уткнулся в компьютер, просматривал почту, краем уха слушая ее разговор.
– Да, Дмитрий, хорошо, я поняла. Спасибо, мне это подходит. Правильно, номер будет без купюр. Что ж, тогда до встречи, Дмитрий, большое вам спасибо. – Варя нажала отбой.
– Большое вам спасибо, Дмитрий! – передразнил ее Дробот. – Ты все время висишь на телефоне. Кстати, что это за тип? – Он слегка подался к ней и скользнул рукой под одежду. Рука ощутила тепло ее бархатистой кожи, плоский живот, сейчас мягкий, расслабленный, и манящую упругую грудь, маленькую, сделанную, как по заказу, под его ладонь.
Вот она, Варенька, с ее идеальным балетным телом – узким торсом, длинными, сильными, гибкими руками и ногами, с ее высокой, будто ненастоящей, а ваянной мечтательным скульптором шеей… Это тело, это классическое «долихоморфное строение» – Дробот подцепил от Вари новое словечко – было создано специально для него. Только для него! И как же он будет скучать без него все эти три дня, до ее возвращения…
– Аркадий! – вспыхнула Варя и, покосившись на стеклянную перегородку, отделявшую их от шофера и телохранителя, убрала его настойчивую руку. – Неудобно.
Варенька задумалась, на память ей снова пришел неприятный недельной давности разговор с Серегой Байковым. Дело было после спектакля в гримерке, когда он зашел к ней и совершенно случайно под ее туалетным столиком обнаружил микрофон. Как настоящий шпион, Байков сразу приложил палец к губам, давая ей понять, что в гримерке про находку говорить не надо, а только когда они выйдут на улицу.
– Будь на твоем месте какая-нибудь сучка из наших, я бы, конечно, промолчал про жучок. Но ты вроде чика безобидная… – важно начал Серега. – Так что поимей в виду, Ливнева, слушают тебя. Не веришь, сама посмотри. Я жвачку хотел… рукой полез и задел, а там маленький такой штырек с антенкой.
– Я уже это поняла, – ответила Варя, хотя на самом деле ничего не поняла и стояла, будто остолбенела.
– Весь вопрос, кто тебя слушает, – продолжил Байков. – Эх, Варвара, опасная ты женщина! – И он весело ей подмигнул. – Может, дирекция наша компру на тебя собирает? Вдруг ты возьмешь да уйдешь?
– Нет, как это… – промямлила в ответ Варя, в голове ее началась сумятица.
– Но ты не парься особо, сейчас такое время, все за всеми следят. Пошли лучше пивасика махнем.
У Вари не было сил возразить. И она повлеклась за Байковым в ирландский бар. В тот вечер Серега ее веселил, старался как мог. Про жучок они больше не вспоминали. Тогда Варвара рассудила, что скрывать ей по большому счету нечего и что пусть себе слушают, хотя, конечно, гадко и противно.
Позже она все рассказала Насте, а та, не раздумывая, выпалила, что слушает ее никакая не дирекция, а Дробот: «С него станется! Тот еще ревнивец. Он даже ко мне тебя ревнует».
Черный «Майбах» нырнул под мост и выехал на площадь трех вокзалов. В салоне из переговорного устройства донесся голос телохранителя Вадима:
– Аркадий Борисович, ребята из сопровождения передали, что на перроне репортеры, в количестве две штуки. – Замша обернулся назад, и стекло перегородки поползло вниз. – Не беспокойтесь, Аркадий Борисович, сейчас все решим.
– Я уже сам все решил, – сухо произнес Дробот, которого раздражала чрезмерная услужливость нового телохранителя. Посмотрев на Варю, он продолжил уже с другой интонацией: – Прости, малыш, я туда не пойду, ты знаешь, всех этих щелкоперов я не люблю. – И, обратившись к водителю, прибавил: – До вагона тебя проводит Борис.
Дробота можно было понять, он терпеть не мог прессу, не хотел и боялся огласки, особенно в последнее время, когда за Варварой стали увиваться двое особо настырных журналюг из какой-то желтой газетенки. Свобода прессы, будь она неладна!
Прощальный поцелуй получился коротким и горьким. Водитель приоткрыл дверь, и Варя выпорхнула из машины на залитую дождем и огнями вокзальную площадь.
20. Поезд Москва – Петербург
За полчаса до прибытия поезда на Московский вокзал проводник вагона первого класса Геннадий Юрьевич Ковшов привычно прошелся по коридору с веничком и влажной тряпкой, на ходу громко нараспев возглашая: «Просыпаемся – собираемся – прибываем».
В ответ ему из-за дверей неслись слабые спросонья голоса пассажиров, звуки возни с вещами, плеск воды в умывальниках.
У последнего купе Ковшов задержался, голос его окрасился мягкими, деликатными нотками: «Доброе утро, просыпаемся, кто желает – чайку, кофейку, через полчасика прибываем».
В пятом номере ехала особенная пассажирка, «статусная». Ковшов сразу это понял, глаз у него наметанный, недаром двадцать лет в РЖД оттрубил, семь из которых – в первом классе. Каких только знаменитостей он не возил: и артистов, и музыкантов, и телеведущих, и генералов, и депутатов. Как результат – внушительная коллекция автографов и фотографий, предмет особой гордости Геннадия Юрьевича. Некоторых он узнавал, потому что по ящику видел, других хоть и не видел, но все равно без осечки просчитывал статус. На то он и опыт. Вот и вчерашнюю пассажирку Ковшов сразу «в звезды» определил. И дело тут, конечно, не в одежде, не в красоте и даже не в том, что в купе ее доставил внушительный такой мужик при галстуке, который, судя по повадкам, был при ней обслугой. Нет, обслуга – тоже не показатель. Иной раз за какой-нибудь смазливой цыпой, сожительницей какого-нибудь толстосума, увивается целый взвод прислужников. А ей-то самой, кроме фальшивых сисек и крашеных волос, и предъявить нечего. Зато гонору – выше крыши, подай то, подай се, будто это не поезд, а комбинат бытовых услуг.
А вот вчерашняя барышня – другая, скромная, не заносчивая, приветливая. Да и в вагон она не вошла, а, будто птица, впорхнула. Сразу «добрый вечер» сказала, улыбнулась, глаза большие, грустные. Жаль, что потом она от чая отказалась. Не надо, мол, благодарю, тут у вас минеральная вода есть.
Хотя для нее Ковшов был бы рад стараться. Под чаек и открыточку, специально припасенную, попросил бы подписать. Но не сложилось. Сразу после Твери его вызвали в штабной вагон. А потом Геннадий зашел в вагон-ресторан, где девчонки в компьютере ему все про эту пассажирку выяснили. Оказалось, что балерина. Вот оно как! Позже, вернувшись в вагон, стучаться в ее купе Ковшов не решился, неудобно, пассажирка наверняка отдыхает. Так что Геннадий Юрьевич надеялся на утро, заранее переделав все свои дела. Пассажиров было немного, и вагон его всегда образцовый: на ковровой дорожке ни пылинки, в купе – освежители, в туалете и бумага, и полотенца, и жидкое мыло.
Теперь, со спокойной совестью сидя у себя в проводницкой и глядя на плывущие за окном унылые питерские пригороды, Ковшов придумывал, как бы лучше обратиться к балерине, чтоб она не только автограф ему дала, но и от совместного фото не отказалась. Жаль только, что вся эта богема поспать очень любит, прям от подушки не оторвешь.
– Этой твоей коллекции лет через десять цены не будет. Продашь и заживешь, – увещевала вдового Ковшова пышненькая миловидная соседка Рая. – А потом, глядишь, пригласят в телешоу выступать.
Забывшись, Геннадий Юрьевич погрузился в грезы.
Когда впереди показался вокзальный терминал и некоторые из особо торопливых пассажиров сгрудились с вещами в тамбуре, Ковшов очнулся, выскочил в коридор и, громко выпевая «Товарищи пассажиры – не задерживаемся – поезд прибывает на Московский вокзал», встал у пятого купе. Обождав чуть-чуть, Ковшов громко, настойчиво постучал в дверь. Через пару минут (неудобно, конечно, но что делать-то) сходил в проводницкую за своим ключом. А еще через минуту охнул и замер в дверях купе. Его звездная пассажирка лежала на кушетке и как будто спала. Но Ковшов почему-то мгновенно догадался, что она мертвая, хотя лица ее он не видел, оно было повернуто к стене и прикрыто волосами. И все же Ковшов догадался, по рукам, наверное. Застывшие, они были разверсты в стороны, точно крылья птицы, птицы – подстреленной на лету, метко, мгновенно, когда не успеваешь понять, что смерть уже пришла.