Едва сотрудники управления МВД на транспорте Московского вокзала г. Санкт-Петербурга приступили к осмотру тела, места происшествия и опросу единственного свидетеля, а вагон СВ, отцепленный от состава, отвели на запасный путь, старшему опергруппы поступил звонок сверху. До выяснения причин смерти руководство сработало «на упреждение» и приняло решение передать «тело балерины Ливневой» в прокуратуру. Никто уже не сомневался, что дело будет взято на особый контроль. Старшего оперуполномоченного, капитана Суркова, приказ начальства не только не удивил, но даже обрадовал.
«Правильно, ну их, этих балерин! К тому же, судя по прописке, Ливнева – московская. Вот пусть Москва и разбирается. Этот балет – дело тонкое. Все они там то ноги друг другу ломают, то кислотой в лицо плещут. У всех – высокие покровители. Не дай бог попасть под их жернова, перемелют со всей амуницией. Хотя жаль, конечно, эту Ливневу, совсем еще девчонка, жила бы себе припеваючи, крутила бы свои фуэте. А тут возьми да случись такое…» – Сурков задумался, труп-то, скорее всего, не криминальный.
Косвенно это подтверждал осмотр места происшествия: положение тела, отсутствие следов борьбы. Личные вещи, сумочка, деньги, кредитки, чемодан, серьги в ушах бриллиантовые, верхняя одежда – все в полном порядке. Подтверждали это и показания свидетеля. Проводник Ковшов видел пассажирку в 23.30, спустя двадцать минут после отправления поезда, и была она тогда живой и здоровой. Ковшов зашел к ней предложить чая, но та отказалась. С его слов, в поведении балерины он не заметил ничего необычного. Ливнева не проявляла никаких признаков беспокойства, улыбалась и спокойно готовилась ко сну. Ночью никаких подозрительных звуков из купе не доносилось. Словом, из показаний свидетеля события преступления не усматривалось.
Чтоб не толочься в тесном купе и не мешать медэксперту, Сурков, покончив с протоколом, стоял в проходе и ждал приезда начальства.
– Чисто, никаких признаков внешнего воздействия, – подал голос эксперт и выпрямился. – Думаю, смерть наступила во сне между полуночью и часом ночи. О причине пишите «вследствие соматических заболеваний либо в результате непереносимости неустановленных лекарственных препаратов». Или лучше вообще ничего не пишите. Прокуратура все одно по-своему переделает, они же вскрытие будут производить.
Сурков согласно кивнул:
– Ну а без протокола что думаешь? Чего ей помирать-то? Вроде молодая, здоровая… – Про себя он договорил еще и «богатая», потому что в сумочке в портмоне Ливневой обнаружил большую сумму денег, в валюте и в рублях. Считай, весь его капитанский полугодовой оклад вместе с премиальными. Кучеряво, видать, живут эти балерины.
– А я до вскрытия обычно ничего не думаю, – вздохнул медэксперт. – Так, знаешь, спокойнее.
– Эт-точно, – снова согласился Сурков, не отводя глаз от дорогущего мобильника. «Верту», кажется. «Живьем» он таких еще не видал. Последний исходящий звонок с этого крутого агрегата произошел в 22.45, Ливневой звонил некто по имени Аркадий.
Капитан посмотрел на треснувший дисплей своего рабочего «Самсунга», чтобы свериться со временем, и издал протяжный вздох – городское начальство задерживалось. А ему не терпелось поскорее отделаться от этой балетной истории, аккуратненько передать «дело» из рук в руки следователям и при этом, по возможности, не получить по шапке, как оно частенько бывает.
Как только вдали на путях показалась ярко-синяя форма сотрудников прокуратуры, нетвердо вышагивающих по гравиевой насыпи, Сурков вложил листки с протоколом в папку, привычно подтянулся и так же привычно придал своему лицу серьезно-услужливое выражение.
Опознание тела состоялось в Главном бюро судебной медицины г. Санкт-Петербурга, хотя по большому счету в нем не было необходимости. Однако ввиду особого статуса дела начальство решило перестраховаться. На опознание ввиду отсутствия родственников явился коллега и партнер балерины, изрядно поддатый солист Большого театра Сергей Байков. Их дуэт из вечерней программы Мариинского театра исключили, точнее, заменили.
– Просто взяли, блин, и заменили! Вот суки! Все у них гладко, как будто ничего не произошло! – уставившись в одну точку невидящими глазами, бормотал Байков, сидя в присланной за ним полицейской машине.
Известие о смерти Вари застало его в гостиничном номере, когда он, путаясь в полотенце, выходил из душа. Поначалу Серега принял звонок за идиотский розыгрыш, рявкнул в трубку что-то угрожающее, матерное и нажал отбой. Но ему сразу перезвонили. Оказалось, не розыгрыш, а правда.
– Эх, Варька, Варька! Как же это? Как, как же это случилось… – всю дорогу повторял он, хотя те двое в форме, что заявились к нему в гостиницу, уже не раз объясняли, как и где обнаружили Ливневу.
Потом они еще долго мурыжили его какими-то вопросами. Байков отвечал, но мысли его путались. Он все никак не мог поверить в то, что Вари больше нет: «Блин, она же на три года младше! Ей всего 26. А какая, блин, танцовщица… А что со мной-то теперь будет?»
Байков был ее партнером уже третий год, вместе с Ливневой он танцевал лучшие свои спектакли и концертные партии. И надо честно признаться, при безусловном ее «первенстве». С сентября они начали репетировать новую постановку «Бахчисарайского фонтана». Вместе ездили на гастроли. В конце января в плане стоял Париж. Теперь же получалось, что Серега пролетит над ним тонким, громыхающим листом фанеры. И над Лондоном, кстати, тоже. Теперь все летело в тартарары…
Тем временем «двое из ларца», в ярко-синей, бьющей по глазам форме, все спрашивали его и спрашивали. Про взаимоотношения Ливневой в коллективе, про возможных ее недоброжелателей, про родственников. («Из всех родственников – одна мать, хотя нет, недавно Варя вроде говорила что-то про отца…») Спрашивали они и про ее здоровье, мол, не жаловалась ли она на плохое самочувствие, и про личную жизнь. Правда, в этом вопросе Серега им ничем не помог: в отличие от своих коллег он терпеть не мог сплетни.
Ну а под завязку один из следователей, как бы между прочим, попросил Сергея проехать на опознание, что, мол, надо «соблюсти процедуру».
Байков согласился, но перед выходом выгреб из мини-бара без разбора всю мелкую бутылочную форму и нырнул в туалет. Там все мгновенно и употребил. Для храбрости, потому как после смерти деда до жути боялся покойников.
Алкоголь произвел обратный эффект. «От нервака» Серегу как-то сразу капитально развезло – из глаз и из носа потекли ручьи.
«Ты что, баба, сопли распускать?!» – скомандовал себе Байков и перед самым моргом, собравшись с силами, наконец взял себя в руки.
В кабинете при входе полицейские предъявили ему разложенные на столе, упакованные в полиэтилен вещи, которые он тотчас опознал «как Варины». И новый мобильник, и кошелек, и ключи с брелоком-лебедем, и косметичку, и пропуск в театр – все это она не раз доставала при нем из сумочки. На вопрос, не пропало ли чего, Байков не смог ответить со стопроцентной уверенностью:
– Как будто ничего… Вообще-то Варька не была барахольщицей, много вещей с собой не таскала, – подумав, ответил Сергей и следом за полицейскими вошел уже вполне твердым шагом в дверь с табличкой «Прозекторская-3».
Там на металлическом столе под простыней с кривым синим штампом «ГБСМ СПБ» лежала не Ливнева, а какая-то незнакомая женщина… Вглядываясь в ее застывшее восковое лицо с синими сжатыми губами, Байков неуверенно прошептал:
– Нет, это вроде не она, не Варя… – потом перевел взгляд на выглядывающие из-под простыни ноги покойницы, натруженные ступни с сильно деформированными, мозолистыми пальцами, на одном из которых на веревке болталась пластиковая бирка. – …А может, и она, – выдохнул Сергей и потерял сознание.
21. Казанский след
Дела в Казани продвигались туго, с пробуксовкой, но все же продвигались. Задуманная Дроботом сделка была непростой: рискованные, непрозрачные активы, мутные акционеры. Однако в случае удачи инвестиция обещала очень неплохой результат. Именно поэтому отчет прибывших из Татарстана аудиторов Аркадий Борисович назначил на раннее утро и слушал их с особенно жадным вниманием. Еще бы! На кону была сумма с восемью нулями, с которой Дробот не предполагал расставаться ни при каких обстоятельствах.
И когда, прерывая доклад, в его кабинете возмутительно забренчал внутренний телефон, по щекам президента холдинга волнами заходили такие желваки, что молоденький аудитор тотчас умолк на полуслове.
– Я, кажется, просил меня не беспокоить… – еще не донеся трубку до уха, сухим свистящим голосом произнес Аркадий Борисович.
Но из трубки, по всей видимости, прозвучало что-то совсем из ряда вон выходящее, отчего Дробот, выдохнув невнятное «што-о-у?», вскочил на ноги и часто заморгал. Кровь мгновенно прилила к его лицу, к шее, и он так и застыл – пунцовый, с полуоткрытым ртом.
Предчувствуя неладное, аудиторы вжались в кресла.
Прошла минута, прежде чем старший робко спросил:
– Аркадий Борисович, что-то случилось? Это по Казани?
Но Дробот не услышал, не ответил. Обводя рассеянным взглядом кабинет, словно бы ища кого-то или что-то, он покраснел еще более, а потом вдруг схватил стоявшую на столе чашку и с силой швырнул ее об стену:
– Это из-за меня!!! Из-за меня!!! Ее убили! – хрипло гаркнул он.
Чашка угодила в висевшую на стене фотографию, со звоном посыпались стеклянные осколки, по светлому шелку обоев чиркнула кофейная клякса.
В ужасе сотрудники пригнулись и замерли, не решаясь пошевелиться. Таким своего шефа, всесильного «Робота» (так за глаза называли его подчиненные), обычно выдержанного, не терпящего ни крика, ни повышенных голосов, ни громких звуков, они не видели никогда.
Хриплое эхо, прокатившись по кабинету, сменилось звенящей тишиной.
После невыносимо долгой паузы Дробот опустился в кресло, кашлянул и с расстановкой произнес:
– Оба свободны… Скажите там… чтоб Ульянов ко мне зашел.