В тот же день она написала заявление об уходе, прочитав которое Кабулов, это ей уже потом передали, выглядел удивленным и даже несколько озадаченным.
– Он предполагал ограничиться выговором, – сказала ей секретарша.
Она, как и многие, жалела Арину, сочувствовала ей. Но это сочувствие жгло намного больнее, чем злорадная улыбка Марины Эдуардовны.
Уходя из музея, Арина думала, точнее, утешала себя мыслью о том, что теперь все ее время будет принадлежать ей и только ей.
«Отныне никакой бумажной волокиты! Никаких занудных методичек, никаких общих собраний, никаких бессмысленных споров об эффективной организации выставочного пространства…»
Она воображала, как станет работать дома, много и плодотворно, без всякой обязаловки.
День спустя Арине позвонил Левка, цитировал статьи из Трудового кодекса, дескать, музейный кадровик что-то серьезно напортачил с ее увольнением, но ни возвращаться в музей, ни тем более судиться она не собиралась. Кроме того, Михеев, как и обещал, связался с Павленко и «навел конкретику», поэтому на допросы Арину больше не вызывали. Отныне следственные действия происходили вне поля ее зрения.
Большим утешением для нее служил этот недавний заказ фонда «Таубер» – работа, которая ее по-настоящему захватила. Да и сама заказчица, судя по всему, была довольна. Уже существовала договоренность об экспонировании двух первых мемориальных предметов из списка Натальи фон Паппен. Та не скупилась на похвалу, но торопила с поисками перстня. Наметившееся сотрудничество с фондом обещало быть прибыльным и, возможно, долгосрочным.
И вот тогда, когда, казалось бы, можно было бы немного успокоиться, забыть про музей, прийти в себя и залечить кровоточащую рану ущемленной гордости, на ее электронную почту, как удар под дых, пришло это письмо:
«…Фонд “Таубер” разочарован результатом ваших исследований… выбранное вами направление поисков оказалось в корне ошибочным… в связи с вышесказанным мы вынуждены прервать наше сотрудничество…»
Строчки заплясали у Арины перед глазами, а из груди ее вырвался глухой стон. Но стон этот тотчас утонул в Тамарином щебетании о масках и санаториях, из-за которых и вышла ссора.
И хотя в голове Арины царила полная сумятица, она все-таки жалела, что накричала на мать. Тамара, конечно, тут ни при чем, не виновата, она такая, какая есть, ее не переделаешь, и вообще у нее «руки болят, если маникюр не сделала».
Под тяжким грузом мыслей Арина поплелась на кухню. Генка сидел в своей клетке и смотрел в окно, за которым накрапывал унылый декабрьский дождь. На улице уже стемнело. Свет от фонаря блестел в большой луже во дворе у входа в подъезд. Арина зажгла плиту, поставила на конфорку кофейник и закурила. От сигареты ей стало как будто бы легче.
На плите уютно запыхтел, зафыркал кофейник, и в клетке мгновенно оживился попугай.
– Гена хор-рош-чая птич-ка! – напомнил он о себе.
С дымящейся чашкой в руках Арина прошлась по коридору. Из-за двери Тамариной спальни доносился скорбно-слезливый голос.
«Небось Людмиле с отчетом звонит, жалуется на истеричку-дочь, – вздохнула Арина. – Выпью кофейку и пойду мириться».
Тамара была обидчива, но долго обиду не держала.
В комнате Тамары царил полумрак – в трехрожковой люстре перегорели лампочки, но она никогда не меняла их сама, боялась и ждала, когда придет домашний электрик – Арина. Единственным источником света оставался торшер, подле которого в кресле, укрыв ноги пледом, сидела мать. Оказалось, она вовсе не жаловалась на дочь, а мирно читала книгу, читала вслух.
«Ну, разумеется! Ей же не с кем общаться!»
– Я вышел. Человек, одетый в черном,
Учтиво поклонившись, заказал
Мне реквием и скрылся…
Тамара читала Пушкина, «Моцарт и Сальери», и не слышала, как вошла Арина.
Дочь тихо постояла в дверях, улыбнулась и вышла, но лишь для того, чтобы через минуту вернуться со стремянкой и лампочками.
На сей раз, увидев Арину, мать молча вскинула брови (по которым можно было понять, что она все еще обижена) и продолжила чтение:
– Мне день и ночь покоя не дает
Мой черный человек. За мною всюду,
Как тень, он гонится. Вот и теперь
Мне кажется, он с нами…
Тем временем Арина взгромоздилась на стремянку и принялась менять лампочки.
Тут Тамара не утерпела:
– Это энергосберегающие? От них такой противный свет.
– «Как мысли черные к тебе придут, – прозвучало ей в ответ со стремянки, – откупори шампанского бутылку иль перечти “Женитьбу Фигаро”».
Последняя лампочка прикипела к старому патрону и никак не хотела выкручиваться. Люстра закачалась, с ней вместе, опасно балансируя на лестнице, закачалась и Арина.
– Мам, придержи стремянку-у-уй… – это было последнее, что она успела сказать перед тем, как в доме погас свет.
В кромешной тьме лампочки с грохотом посыпались на пол. Тамара в испуге вскрикнула. Арина выругалась:
– Едрена матрена! Черт знает, что за день сегодня такой! Пробки выбило! – и медленно, на ощупь начала спускаться со стремянки.
– А я тебе говорила, что надо вызвать электрика из ЖЭКа! С этой люстрой давно что-то не так. Ты, случайно, не помнишь, где у нас свечи? – донеслось из темноты Тамарино ворчание, заскрипело кресло.
«Ну вот, больше не обижается?» – улыбнулась про себя Арина.
– Подожди, мам, не вставай, сейчас я все сделаю. – Осторожно ступая, выставив вперед руки, она вышла из спальни и двинулась в конец коридора, где светился глазок входной двери.
С верхним замком ей удалось сразу справиться, а вот нижний, тугой, в темноте никак не хотел открываться.
– Черт бы тебя побрал! – со злостью прошипела она и всей силой надавила на дверь, та наконец поддалась, и Арина, влекомая инерцией, вывалилась на лестничную площадку.
Свет ударил ей в глаза, и тотчас перед ней возникла большая черная тень, будто специально караулившая ее под дверью. Тень росла и надвигалась… «…Мне день и ночь покоя не дает мой черный человек…» – пронеслось у нее в голове.
Будто в замедленной съемке, черный человек протянул к ней свои руки, и она, парализованная каким-то мистическим ужасом, не в силах остановиться и закричать, влетела в его железные объятия, испустив лишь слабый задушенный хрип.
27. Арина и черный человек
Мысль прежде, чем стать мыслью, была чувством.
Он сжимал ее крепко, до боли. Стиснутая руками-клещами, Арина поняла, что сейчас произойдет что-то ужасное, что она пропала. Кровь стучала в висках, ей казалось, что эта мертвая хватка длится вечно…
Внезапно откуда-то издалека до нее долетел срывающийся крик матери:
– Ариша!!! Деточка!!! Немедленно отпустите ее!!! – это прозвучало как магическое заклинание – чары пали, железная хватка тотчас ослабла.
– Не волнуйтесь, все в порядке! – отозвался Черный человек. – Я просто хотел ее поддержать, чтоб не упала.
В ответ из сумеречных недр квартиры снова прозвучало грозное предупреждение:
– Сейчас же отойдите от моей дочери! Или я вызываю полицию!
Незнакомец послушно сделал шаг назад. И наваждение прошло.
Выйдя из оцепенения, Арина сразу вспомнила про электросчетчик, но тот был слишком высоко, и она не дотянулась.
– Что вы смотрите?! Лучше помогите! Пробки выбило! – скомандовала она, стараясь за строгостью спрятать неловкость.
Черный человек повиновался:
– Да, конечно. – Он был высокого роста, поэтому легко открыл дверцу щитка и нажал на кнопку. В коридоре вспыхнул свет. Он обернулся: – Савинова Арина Ивановна? А я к вам по делу. Полковник Ульянов. МУР.
Мужчина сунул руку за пазуху и развернул перед ней такую серьезную ксиву, что проигнорировать ее было нельзя.
– Вы по поводу кражи? – выдохнула вопрос Арина.
Полковник посмотрел на нее сверлящим взглядом, не ответил.
В это время в коридоре что-то стукнуло, затем охнуло.
Это мертвенно-бледная Тамара уронила томик Пушкина.
– Деточка, мне что-то нехорошо… – жалобно пролепетала она, сдавливая руками виски, и стала медленно оседать по стене.
– Мама! Что? Давление? Сердце? – Арина рванулась к ней. – Черт знает, что за день такой сегодня!!! Боже мой! Видите, что вы наделали!
Полковник же, оказавшийся на удивление проворным, ее опередил и успел подхватить Тамару на руки:
– Куда?
Арина распахнула дверь гостиной и, показав на диван, бросилась за аптечкой. Когда она вернулась, Тамара лежала с закрытыми глазами, не подавая признаков жизни, а незнакомец из МУРа, присев рядом, мерил ей пульс.
– Мама! – всхлипнула Арина и забегала вокруг дивана.
В клетке разбушевался и зазвонил в свой набат испуганный Генка.
– Тонометр есть? – перебил ее мужчина, ослабляя ворот Тамариного платья и подкладывая подушку ей под голову.
– У нее… прекрасное здоровье, то есть давление… – как-то совсем некстати сообщила она.
– Значит, тонометра нет?
Арина развернулась и побежала на кухню за прибором. Она собиралась сама измерить матери давление, но шустрый полковник и тут ее опередил, мгновенно завладел аппаратом и с ловкостью заправской медсестры надел манжетку на худую мамину руку.
– Позвоните в «Скорую»! Принесите аспирин!! – не оборачиваясь, скомандовал он.
«Скорая» приехала быстро.
– Гипертонический криз. Эссенциальная гипертензия! – заключил тщедушный молодой врач, осмотрев Тамару, и сделал необходимые распоряжения медсестре. – Ампулу магнезии и седуксен!
– В больницу я не поеду! – бестелесным голосом произнесла Тамара, хотя после укола ей стало заметно лучше.
Собственно, на больнице врач и не настаивал:
– Сейчас подействует успокоительное, больная проспит до утра. Потом – надо в поликлинику, к терапевту. А вам бы самой укольчик не помешал, для снятия стресса, – прощаясь, сказал он Арине. – Хотите, уколем?