Не переставая говорить, Савинова поднялась, подошла к окну и, одернув занавеску, открыла форточку. На подоконнике возвышались внушительные стопки книг и каких-то компакт-дисков с классической музыкой. Приметив знакомый со школы корешок «Мифов Древней Греции» Куна, Николай Николаевич вдруг подумал, что сам-то он, кроме деловых бумаг, уже давно никаких книг не читает.
Профессиональное чутье подсказывало ему, что никакой связи между Савиновой и убийством балерины Ливневой нет. Ее не существует.
«Этого не может быть, потому что не может быть никогда» – известный аргумент времен научного коммунизма. Арина Ивановна – человек из другого мира (хотя какая она, на фиг, «Ивановна»!), а тот, кто заказал ей исследование, просто использовал ее, и использовал втемную.
«В первую очередь надо будет проверить, что это за фонд “Таубер” и существует ли он на самом деле», – решил Ульянов, хотя в результате уже почти не сомневался.
– Обидно вдвойне, – продолжала Арина, – потому что работа проведена большая и уже находится в завершающей фазе. На данный момент я уже могла бы представить внешние характеристики этого перстня, перечислить его владельцев вплоть до 1940 года! Ох, да пошли они к черту! Как бы там ни было, я завершу начатое, – совсем тихо договорила Арина. По тону, с которым были произнесены последние слова, Ульянов догадался, что тема эта для нее особенно болезненная.
– Ну, откуда, скажите, вдруг такая нелепая, беспричинная реакция?! – повысив голос, обратилась к нему Арина.
– Вот тут вы ошибаетесь, возможно, причина у них была… – уклончиво ответил Николай Николаевич. Профессиональный опыт отучил его верить в такие случайные совпадения. И тут и там – все те же десять дней. Но о своих подозрениях он пока предпочел умолчать.
После недолгих колебаний он сунул руку во внутренний карман пиджака, извлек оттуда заключение французского ювелира и фотографии:
– Говоря откровенно, Арина Ивановна, я пришел к вам прежде всего как к эксперту. Нам хотелось, чтобы вы взглянули на это… – произнес Ульянов, предвкушая ее реакцию, и разложил перед ней на столе распечатки. – Что скажете?
Но ожидаемого эффекта почему-то не получилось.
Пробежав глазами бумаги, Савинова лишь удивленно вскинула тонкие брови и, покосившись на него, произнесла:
– Хм… Симпатично. И что же вы ждете от меня?
– То есть как что? – опешил Николай Николаевич. Настала его очередь удивляться. – Кольцо Мариуса Петипа! Разве вы не это искали?
– Нет! – невозмутимо ответил эксперт.
– Постойте, но вы даже не дочитали бумаги до конца!
– Не в них дело, Николай Николаевич. Я, конечно, не исключаю, что вещь с фото тоже когда-то могла принадлежать Мариусу Ивановичу, хотя…
– Что значит «хотя»?!
– Ладно, начнем с простого. Смотрите, в вашей бумаге указано примерное время изготовления изделия. Так? Это конец XIX века. Тогда же сделана и гравировка на ободе. А теперь обратите внимание на правописание имени, оно написано в два слова. Видите? Вот. А должно быть слитно, в одно слово – «PETIPAS», без «Т» и «S» в середине. Именно так подписывался и сам Мариус Иванович, и все его родственники. Фамилия Петипа – говорящая, скорее всего, сценическая, по-французски означает «маленькие шажки», а в сочетании с предлогом может переводиться как «шаг за шагом, постепенно, медленно». Фамилия появилась в XVIII веке, и только тогда ее написание было раздельным. Полагаю, что на вашей распечатке, на вашем кольце гравировка обозначает не имя, а что-то другое, учитывая, что надпись читается не полностью. Вот как-то так получается… – с сочувственной улыбкой произнесла Арина и вдруг расхохоталась. – …Получается два кольца, два яйца! Простите, это нервы, – объяснила она, глядя на помрачневшего Ульянова.
– Да-а-а… – протянул тот. – Выходит, что Ливневу убили из-за простой побрякушки. – Он вдруг почувствовал необъяснимую обиду, не за себя, а за Варвару и за своего шефа. А еще он никак не ожидал, что всесильного «Робота» кто-то может так ловко развести.
– Видите ли, Николай Николаевич, – снова заговорила Арина, – мой перстень, в смысле тот, который ищу я, он – другой, особый. Это в настоящем смысле талисман, который Петипа, будучи еще совсем молодым, привез из Испании и в который он очень верил. Вам… вы ведь далеки от театра?
– Так точно.
– Поэтому многое вам непонятно, в частности, то, какими суеверными бывают артисты, особенно танцовщики. Танец сопряжен с травмами! Как в спорте. Одно неловкое движение – и прощай сцена, инвалидность на всю жизнь. Петипа отлично это знал на собственном горьком опыте. Он не был особенно набожным, хотя, конечно, церковные службы посещал… – Арина снова закурила. – Нет, у него была своя вера, некий набор предрассудков, не связанных с религией. Думаю, он верил в свою сценическую удачу, счастливую звезду, которую и олицетворял этот магический перстень, талисман, оберег – зовите как хотите… Не случайно на нем изображена именно Фортуна. А Фортуна – богиня переменчивая, она то улыбается, то отворачивается, не имеет постоянного фаворита. Чтобы ей угодить, ее умилостивить, владелец талисмана должен был соблюдать определенные правила.
– Правила? – переспросил Николай Николаевич.
– Сейчас постараюсь объяснить, хотя… мне и самой до конца не все понятно. Я пока не выяснила, откуда у Петипа появился этот перстень. Но я уверена, что Мариус Иванович совершенно точно знал, что не может единолично и постоянно им владеть. Сначала он передал его своей жене, Марии Суровщиковой, кстати, тоже балерине, и весьма одаренной. Но после смерти Суровщиковой реликвия вернулась к нему обратно. Тогда в 1899 году Петипа отдает кольцо Анне Павловой.
– Той самой Павловой, которая «умирающий лебедь»? – встрепенулся Ульянов, услышав знакомое имя.
Арина кивнула:
– При передаче он объяснил ей, что, мол, вещь непростая, имеет магические свойства. 15 лет Павлова хранит талисман Фортуны, и Фортуна ей улыбается, а потом, в свою очередь, передает его танцовщице Головиной, после которой в 1926 году перстень попадает к Марине Самойловой. Есть тут и некий мистический аспект. Надо отметить, что каждая из этих балерин, став хранительницей талисмана, пережила головокружительный карьерный взлет: новые роли, успех, слава, поклонники… Разумеется, я ни в коей мере не хочу умалять их талант, работоспособность, физические данные. Но успех на сцене, особенно в начале карьеры, зависит не только от них – удача, счастливый случай чрезвычайно важны. А удачливость вообще понятие весьма эфемерное.
Ульянов кивнул, думая о другом. Получалось, что тот, кто украл у Ливневой перстень, был убежден на все сто, что тот подлинный.
– Скажите, а Самойлова кому отдала кольцо? Вы уже установили нынешнего владельца?
– Какой вы, однако, прыткий! В том-то и дело, что основным условием передачи реликвии была глубокая секретность! Хранить можно, а трепаться нельзя! Вам, Николай Николаевич, эта тема должна быть близка. – Арина лукаво усмехнулась. – Короче, владельца не так-то просто вычислить. Кто был следующим в списке, я пока не знаю. Есть только догадки… А еще я не знаю, не понимаю, не могу объяснить, какую роль в этой истории играла Фурия?!
– Фурия? – Ульянов слегка нахмурился. – Простите, Арина, я что-то уже запутался. Для такого дилетанта, как я, слишком много новых вводных… Да и время уже позднее. Может, завтра продолжим?
28. Инициация объекта
Через неделю после похорон балерины Ливневой официальное расследование по ее делу плавно сошло на нет.
– Фактов, опровергающих версию, что с ней произошел несчастный случай, выявлено не было. Индивидуальная непереносимость отдельных седативных препаратов, летальный исход составляет 2,5 процента, – сообщили Николаю Николаевичу в питерской прокуратуре.
Возражать Ульянов не стал, хотя было что. Неофициальное расследование, которым занимался он, напротив, только набирало обороты. По его распоряжению в разработке оставались все возможные версии. Отрабатывались связи Ливневой в театре, техотдел изучал биллинг ее мобильного, записи видеокамер, шла работа со списком пассажиров того злосчастного поезда, сотрудники Мелузова вели наблюдение за двумя объектами: балериной Ольгой Ряжской, Вариной дублершей, и за ее отцом. Ряжская, после смерти коллеги даже не скрывавшая своей радости, поначалу вызвала у Ульянова серьезные подозрения. Особенно когда ее подруга проговорилась, что Ольга, дескать, «давно сидит на снотворном, без таблетки уснуть не может». Удивительно, откуда у нее может быть бессонница при таком напряженном графике? Оттанцевав спектакль, Ряжская разъезжала по всей Москве, не пропуская ни одной тусовки. Гости, рестораны, клубы – она без устали таскала за собой наружку, пока наконец не привела к дверям Государственной Думы. Оказалось, что у балерины наклевывался роман с депутатом.
Впрочем, в ее виновность Ульянову верилось с трудом: слишком она легкомысленная, взбалмошная, импульсивная, такая даже с исполнителем не сможет договориться. Дура, короче.
Второй объект, отец Варвары Ливневой, казался Николаю Николаевичу более «перспективным». После развода с Ритой Васильевной, матерью Варвары, он женился повторно. В браке родился сын. У мальчика оказался врожденный порок сердца. Проблемы со здоровьем у младшего и, судя по всему, любимого сына заставили отца забыть о старшей дочери, которую он не видел много лет. Похоже, с Варей его действительно ничего не связывало, чужие люди. А раз чужие, то всякое возможно… И мотив у Ливнева очевиден: нужны деньги на операцию сына. Сотрудник, присутствующий на похоронах, сказал, что Ливнев вел себя там вызывающе, ругался с бывшей женой, причем даже не скрывал, что намерен с ней судиться. Понятно, ему срочно нужны деньги. Тогда бы он и взял деньги, а не перстень!
С утра, как обычно, у Ульянова не смолкал телефон. Первым позвонил Мелузов:
– Николаич, тут по поводу отца Ливнева выяснилась интересная деталь: в день убийства он находился в Питере и вернулся в Москву только накануне похорон.