ранчо среди холмов под Хьюстоном.
Хорошо бы, конечно, убедить себя, что ее отняла у меня какая-то злая сила, присущая нашему страшному веку, но я-то знаю правду: она ушла, потому что я часто отсутствовал, потому что был ненасытен в своих желаниях, потому что жил только игрой. Пусть так. Зато сейчас она сидит на моей постели, и я, как слепой, вожу пальцами по ее лицу.
В последнее утро она выходит из спальни в дорожном костюме, волосы ее убраны под меховую шапку. Голос снова обрел резкость, улыбка стала фальшивой. И мне кажется, что она похожа на наших мотогонщиков, когда они, взобравшись на вираж, высматривают добычу, а потом летят вниз и убивают наповал.
— Прощай, Элла, — говорю я. Она чуть отворачивает голову, и мои губы касаются меха.
— Я не жалею, что приехала, — вежливо изрекает она. — Счастливо оставаться, Джонни.
Нью-Йорк обезумел от предстоящих событий.
На Энерджи Плаза толпа, кассы стадиона в осаде, и, где бы я ни появился, люди, отталкивая моих телохранителей, пытаются дотянуться, дотронуться до моей одежды, словно я святой — пророк или спаситель.
Перед началом игры я стою вместе со всей командой и слушаю гимн. Сегодня я — это не я, это — жестокость и скорость, твержу я себе, стараюсь разозлиться, но где-то в глубине души копошится сомнение.
Звучит музыка, к ней присоединяется хор.
Игра! Игра! Да здравствует ролербол! Все громче музыка, и я чувствую, как мои губы шевелятся. Я пою вместе со всеми.
Перевела с английского Н. Емельянникова