Но спросить его второй раз о Маргарите Алина не решилась бы даже под страхом смерти. Это выглядело бы и неприлично, и подозрительно. Домработница не должна быть навязчивой и любопытной. Правда, она догадывалась, что череда откровений еще не закончилась, иначе Луганцев давно бы поднялся и ушел в свой кабинет. А он снова подлил себе виски. Сжав стакан ладонями, Игорь Леонидович уставился в одну точку, словно хотел просверлить дырку в скатерти, затем поднял глаза на Алину.
– Вы не любите виски? Тогда, может, вина? А то как-то не по-людски получается. Я надираюсь, а вы трезвы, как праведник.
Алина не выдержала и рассмеялась.
– Вы хотите, чтобы я тоже надралась? А кто вас с Ильей Сергеевичем накормит ужином?
– Илья сегодня не скоро вернется. Он землю будет рыть, пока не найдет Маргариту или не разузнает, куда она скрылась.
– Вы давно знакомы с Ильей Сергеевичем? – тихо спросила Алина.
– С детства. Мы росли в одном дворе, затем учились в Ленинграде в суворовском училище. Он на два года старше. Его сестра была моей женой.
– Была? Вы разошлись?
– Нет, не разошлись. – Луганцев залпом выпил виски и посмотрел на Алину. Глаза его покраснели, то ли от выпитого спиртного, то ли от усталости.
– Она погибла вместе с двумя нашими сыновьями. Семь лет назад в авиакатастрофе. С ними летел единственный сын Ильи. Он тоже погиб. А жена вскоре от Ильи ушла, не могла простить, что Илья против ее воли отправил сына отдыхать на Кипр вместе с моими. Софья недолюбливала мою жену. У Любы был слишком прямой и независимый характер. Но она всегда была очень веселым и отзывчивым человеком. Работала в школе учительницей, преподавала географию. И очень любила путешествовать. А Софья – из породы домоседок и постоянно тряслась за своего единственного сына. Никуда не отпускала от своей юбки. В конце концов, терпение у Ильи лопнуло, он купил путевку, билет на самолет… На этом наше счастье и кончилось. Самолет на большой высоте взорвал какой-то сумасшедший араб. Погибли все… В землю опустили практически пустые гробы. На днях моей жене исполнилось бы сорок лет, а старшему сыну – восемнадцать. Я заказал молебен в храме… – Луганцев судорожно перевел дыхание. – У нас с Ильей – общее горе. Но об этом знаем только я и Илья. Я имею в виду – здесь, в городе… Даже Маргарита не в курсе всех подробностей. А теперь вы тоже знаете…
– Я понимаю, – Алина с такой силой сжала кулаки, что ногти впились в ладонь. Она вспомнила и тот день, и храм, и людей в черном на его ступенях. И ей стало стыдно за свои мысли, ведь она почти поверила той старушенции… «Бандюки… Грехи замаливают…» Но тогда весь мир представлялся ей грязным, а свет – тусклым, а люди – непременно негодяями и мерзавцами. А ведь Луганцев и Илья заново переживали в тот момент самые страшные мгновения своей жизни.
– С тех пор мы остались вдвоем, – продолжал Луганцев, не замечая ее смятения. – Так и пошло: куда он, туда и я, куда я, туда и он… Уволились из армии, занимались сначала нефтью, затем лесом, потом судьба занесла на Украину, в Николаев, на завод по ремонту бронетехники. А три года назад мне предложили возглавить комбайновый завод. Вы в курсе, что в советские времена он больше работал на оборону, чем на сельское хозяйство?
– В курсе, – ответила Алина. И чуть не добавила: «Моя тетушка в те времена работала в плановом отделе». Но вовремя вспомнила, что для Луганцева она и есть та самая «тетушка».
Но Луганцев не заметил ее смятения.
– Сейчас оборонный заказ ушел в прошлое, – продолжал он, – поэтому приходится вертеться, как уж на сковородке. Но дальше неинтересно. Есть такая, кажется, восточная пословица: «Сколько ни говори: „Халва“, во рту слаще не станет».
– Вот видите, – мягко сказала Алина, – что бы вы ни говорили, о чем бы ни думали, все заканчивается заводом. А это неправильно. Человек работает, чтобы жить, а не живет, чтобы работать.
– Что поделаешь, если завод – единственное, что у меня осталось.
– Осталось? – рассердилась Алина. – Вы рассуждаете как дед под сто лет. Вы еще молодой человек… Сколько вам? Сорок три?.. Сорок пять?..
– Сорок три, – усмехнулся Луганцев, – на ваш взгляд, я – молодой, а вот мне частенько кажется, что все уже позади. Впереди лишь новые модели комбайнов, получение кредитов, погашение долгов, выплата зарплат и привлечение инвесторов. Да еще кое-что по мелочи…
– Вам надо влюбиться, Игорь Леонидович, – неожиданно выпалила Алина и, охнув, прикрыла рот ладонью. – Простите, я не то хотела сказать. Человеку нельзя одному, его обязательно должен кто-то любить, заботиться о нем, тревожиться, если он задерживается на работе или вдруг заболеет.
– Я – однолюб, – сухо ответил Луганцев. Взгляд его снова помрачнел. – Никто не заменит мне Любу и сыновей. Вы, наверно, заметили, что я не держу на виду их фотографии. Понимаете, у меня сердце разрывается, когда я вижу, как они мне улыбаются с этого жалкого клочка бумаги. Это несправедливо, что бумага живет дольше человека… Нет, я не могу!
Он опять потянулся к стакану с виски, но Алина перехватила его руку.
– Не смейте пить! – Она повысила голос и даже не заметила этого. – Вы понимаете, что ведете себя как слюнтяй? Вы – красивый, молодой, сильный мужчина. В городе о вас чуть ли не легенды слагают, почти молятся на вас, а вы тут расквасились, расплылись, как блин по сковородке! Маргарита сбежала? Предала? От этого мир взорвется? Земной шар перевернется? Или ваш завод в Америку переместится? Что вы себе отходную поете?
– Я не пою отходную! – буркнул Луганцев, но стакан отодвинул в сторону. – И не кричите на меня, я этого не люблю!
– Простите, я не кричу! – Алина вдруг поняла, что на самом деле Луганцев лишь делает вид, что сердится. Но ему действительно непривычно, что кто-то смеет ему указывать, да еще таким непререкаемым тоном.
– Я на вас не кричу, – сердито повторила она. – Но вас нужно хорошенько встряхнуть, желательно, даже отлупить, чтобы вы наконец-то поняли, что есть и другая сторона жизни. И ваше счастье не в заводе, не в вашей чертовой работе…
– Ого! – Глаза Луганцева весело блеснули. – Матушка тоже частенько грозилась меня отлупить, в детстве я рос сорванцом. Но у нее все не получалось. Может, вы попробуете?
Алина не выдержала и рассмеялась.
– Нет, я тоже не умею драться. Но посмотрите на себя, даже мысль, что кто-то на вас может накричать, тем более отлупить, изменила ваше настроение.
– Елена Владимировна, прошу вас, снимите очки, – Луганцев протянул руку к ее лицу. – Я не могу разговаривать с человеком, если не вижу его глаза.
Алина испуганно отшатнулась.
– Нет! Я не могу! Тут слишком резкий свет!
– Так мы его выключим, – Луганцев вскочил на ноги. – В доме есть свечи?
– Есть, – почти в изнеможении ответила она. – Вон в том шкафчике…
Луганцев достал две свечи и подсвечник, водрузил его на стол, затем, чиркнув зажигалкой, зажег свечи. И после этого выключил верхний свет. Все это время Алина молча наблюдала за ним.
– Ну вот, полный порядок, – весело сказал он и с укоризной посмотрел на нее. – Что же вы? Снимайте свои окуляры.
Алина покорно сняла очки и положила их рядом с собой.
Приятный полумрак наполнял окружавшее их пространство. Избавившись от очков, она словно избавилась от щита, который защищал ее от посторонних взглядов. Какое-то мгновение она ощущала себя раздетой. Она ждала реакции Луганцева, ведь Ольга ей внушила, что именно глаза выдадут ее в первую очередь. Но он лишь довольно усмехнулся.
– У вас очень живое лицо, Елена Владимировна. Я сказал, что вы чем-то напоминаете мою матушку, но это не так. Скорее, старшую сестру. У меня никогда не было сестры, а вот у Ильи их было три, и он страшно завидовал, что я один. А теперь я завидую ему. Женщины умеют сочувствовать так, что не распускаешь сопли. Конечно, не все, а женщины волевые, с сильным характером. И как мне показалось, у вас сильный характер. Не спорьте, не спорьте! – засмеялся он, заметив ее протестующий жест. – Разве это не вы быстренько со мной управились и направили в нужное русло?
– Жизненный опыт! – развела она руками. – Видимо, возраст дает о себе знать, всех хочется поучать и ставить на место.
– Возраст – не главное. Важно, на сколько лет ты себя ощущаешь. Кто-то и в тридцать лет выглядит стариком, а у кого-то и в семьдесят энергии хватает на четверых, – тихо сказал Луганцев и поднял свой стакан. – Давайте все-таки выпьем за ваше появление в этом доме и за сегодняшний разговор. Поверьте, он кое-что во мне изменил. Вы правы, стоит взглянуть на мир другими глазами.
– Давайте выпьем, – согласилась Алина. – Я рада за вас. Что бы там ни говорили, но я верю, что над каждым из нас господь держит свою ладонь. А испытания посылает тем, кого любит.
Она выпила и принялась вертеть стакан в руках. Луганцев молчал, а она не решалась уйти к себе в комнату.
– Вы устали? – неожиданно спросил Луганцев. – Я вас утомил своими откровениями?
– С чего вы взяли? – удивилась Алина.
– Но у вас такое кислое лицо, как при оскомине… – И он забавно поморщился, явно передразнивая ее.
Алина улыбнулась.
– Это от выпитого. Для меня это слишком много.
– Крепитесь! – усмехнулся Луганцев и неожиданно спросил: – Вы откуда родом? Я вот из Тихвина… А мама была коренной ленинградкой.
– А я всю жизнь здесь провела, в Староковровске. Училась, работала, замуж вышла, мужа похоронила… – Алина сжала зубы. Знал бы он, какого мужа она похоронила! Ей вдруг стало нехорошо! Зачем она врет? Зачем изворачивается? Но Луганцев, похоже, не заметил ее душевных мук.
– Пожалуйста, называйте меня Игорем, – быстро сказал он. – Позвольте хотя бы дома отдохнуть от официоза.
– Хорошо, – легко согласилась Алина. Еще один шаг был сделан навстречу. И Луганцев даже не подозревал, насколько это был опрометчивый шаг. Потому что она вдруг поняла, что, того не сознавая, он разрушил предпоследний барьер между ними. А последним, самым высоким и самым надежным барьером был ее возраст. Вернее, тетушкин возраст, который Алина присвоила себе. Но она почему-то подумала, что для него сейчас не это главное. Важнее тот душевный комфорт, который он испытывал. И она не хотела его разрушать. «Игорь», – мысленно произнесла она его имя. И оно уже не показалось ей жестким и холодным. И тогда она произнесла его вслух: – Игорь, – Алина смело посмотрела на Луганцева, – теперь я хочу предложить тост. Пусть в вашей жизни появится больше светлого и чистого, чего вы не станете избегать. И если в вашу жизнь ворвется любовь, вы не будете прятать, как страус, голову в песок.