Обратившись ко «Второму изданию Уэбстера без сокращений», я обнаружила, что glauco- в сложных словах означает «серебристый, серый» (как листья оливкового дерева?). Например, название глазной болезни глаукомы происходит от греческого слова «светло-серый», «серо-голубой» (как мутный взгляд?). В названии минерала глауконита греческий корень, лежащий в основе, переводится как «голубовато-зеленый» или «серый»; английское слово «сизый» (glaucous) – это «зелено-голубоватый» и «желтовато-зеленый». В онлайн-словаре Уэбстера есть где развернуться. Для цвета, подпадающего под определение «сизый», он предлагает «бледно-желтый», «зеленый» и «светлый голубовато-серый» или «голубовато-белый». Латинское glaucus и греческое glaukos могут быть родственны древнеанглийскому слову, означающему «чистый, ясный». Таким образом, цвет, который ассоциировался с glaukopis, претерпел ряд эволюционных изменений, как меняется и цвет глаз в зависимости от того, во что человек одет или каково его настроение.
Конечно, Гомеру хотелось изобразить глаза Афины прекрасными – поэт не стал бы останавливаться на их описании так подробно, если бы они были похожи на две дырочки, сделанные пальцем в пироге с ежевикой. Глаза богини умные, выразительные. В них читается решимость; порой кажется, что это глаза соучастника, заговорщика. Эмили Уилсон, работая над переводом «Одиссеи», перерыла весь словарь, подыскивая эпитеты для Афины: она награждает ее «сверкающим взглядом», «сияющими глазами», «горящими глазами», «блестящим взглядом», «искрящимся взглядом». Богиня у нее и «совоокая», и «ясноглазая», и «острозоркая». Ее глаза «пылающие», «суровые». В какой-то момент в переводе Уилсон Афина даже подмигивает. Богиня смотрит простым смертным прямо в глаза. Благодаря своему взгляду она становится им равной. Возможно также, что, подобно «розоперстой» Эос и «винноцветному» морю, богиня зовется «сероглазой» не из-за того, как выглядят ее глаза, а из-за эффекта, который они оказывают на того, на кого устремлен взгляд ее – я бы сказала бледно-зеленых, голубовато-зеленых – глаз, полных очарования.
Все эти размышления об оттенках серого, голубого, зеленого, желтого и серебристого, о характерных особенностях (таких же разнообразных, как настроение неба и моря) берут начало в одном-единственном древнем составном прилагательном γλαυκωπις, описывающем богиню, которая печется о нашем благополучии. Все они кажутся мне доказательством жизнеспособности слов, их адаптируемости, силы и стойкости. Хорошие слова никогда не умирают. Они продолжают жить.
Глава 4. Дорогая Деметра
Когда в 1970 году я уезжала из Кливленда в колледж, я была как запечатанная бутылка молока: цельная и непроницаемая для опыта. Когда меня спрашивали, откуда я родом, я говорила: со Среднего Запада. Если расспросы продолжались, я говорила: из штата Огайо. И если интерес по-прежнему не был утолен, я сообщала, что родилась в Кливленде. На Западной стороне. Рядом с зоопарком. С Кливлендом связана одна примечательная история: этот город печально известен тем, что там загорелась река[71]. Местные диджеи называли его «лучшей локацией в истории нации». Мы же – «недоразумением на озере».
Я ходила в католическую среднюю школу для девочек. К тому времени, как мне исполнилось восемнадцать, я успела побывать не дальше Детройта на западе, Колумбуса на юге и Ниагарского водопада на востоке. Озеро Эри было моей самой северной точкой. Я спала и видела, как буду учиться в школе-интернате в Швейцарии, освою французский, немецкий, итальянский. Колледжи Рэдклифф, Смит и Уэллсли[72] были из области фантастики. Мой отец мог позволить себе отправить меня разве что в один из государственных университетов штата Огайо. А еще он хотел, чтобы я осталась в Огайо. Я же была полна решимости сбежать оттуда.
Когда я училась в старших классах средней школы, один мой друг, который в тот момент изучал колледжи для поступления, сказал мне: «Тебе следует пойти в Ратгерский университет – он славится своей кафедрой молочного дела». У меня тогда был пунктик насчет коров. Эти неспешные создания с материнскими инстинктами вызывали в моем воображении сцены из пасторальной жизни. Мое нежное к ним чувство распространялось на все аспекты молочной промышленности: амбары, силос, молоко, сыр, картины с изображением коров. В конце концов я даже начала водить молочный фургончик в Кливленде – это была моя лучшая в жизни работа (фасовка моцареллы на сырном заводе в Вермонте была худшей, а редактирование текстов в «Нью-йоркере» – самой продолжительной).
Будучи подростком, я мечтала о том, чтобы завести трех коров и одного бычка на молочной ферме, где много зелени и нетронутая природа, предпочтительно в Вермонте (изначально моя мечта простиралась до Садового штата[73]).
Ратгерский университет, хотя по его названию и кажется, что он входит в Лигу плюща[74], является основным государственным университетом Нью-Джерси, и обучение в нем стоило всего на 200 долларов за семестр больше, чем в каком-нибудь государственном университете штата Огайо. Эту сумму я могла скопить сама, подрабатывая после учебы (я приклеивала ценники на одежду в магазине уцененных товаров «У дяди Билла»). И я подала заявление в Дуглас, женский колледж Ратгерского университета.
Мой отец смягчился, и осенью 1970 года мы отправились на восток по Пенсильванской магистрали. Мы добрались до Норристауна и остановились на ночь в «Короле Пруссии» (меня всегда радовали подобные названия), а утром поехали по магистрали Нью-Джерси в Нью-Брансуик. Доставив меня в студенческое общежитие, отец обнял меня за плечи, быстро клюнул в щеку и сказал: «Не люблю долгих прощаний». Он слегка запрокинул голову, чтобы я не видела его навернувшихся слез. Мне тоже было грустно, но это был поворотный момент: я добилась того, чего хотела, и ни капельки не жалела.
На Джордж-стрит находились «Продуктовый магазин Дейва» – весьма незатейливое название для бакалеи – и какой-то ветхий домишко с растениями пурпурного цвета, росшими на крыльце. Они напоминали сирень, но ведь она цветет только весной. В каком зачарованном, диковинном месте я очутилась! Сиреневый цветок оказался глицинией – она продолжает цвести, если ее обрезать. С тех пор я не раз вдыхала ее аромат на Капри и Корфу, ела[75] на острове Мартас-Винъярд и даже посадила собственную лозу на Рокавее, где она оплетает мое бунгало.
Но самое интересное в моем побеге из Огайо заключалось в том, что у многих уроженцев Нью-Джерси были друзья, которые отправились в противоположном направлении. «В Огайо полно хороших учебных заведений, – говорили они. – Есть Оберлинский колледж, Хайремский колледж, Западный резервный университет Кейза. Почему ты приехала сюда?»
Во-первых, в Нью-Джерси был океан. А я никогда до этого не видела океан. Я больше ничего не знала об этом штате, я думала, что его столица – Атлантик-Сити[76]. Мой новый друг, ужаснувшись, что я никогда не была на океане, взял у кого-то машину и отвез меня в Эсбери-парк[77]. Я помню, в какой трепет меня повергло осознание, что океан где-то на востоке. В Кливленде большая вода всегда была на севере. Изменилось мое мироощущение относительно всего континента!
Моим первым курсом по английскому языку в Дугласе были «Автобиографии», мы начали с поэтических сборников Сильвии Плат[78]: «Колосс» и «Ариэль». Ее самоубийство меня разозлило. У меня было ощущение, что меня, первокурсницу, знакомят с чем-то безобразным; я узнала, что такое отчаяние. Ее публиковали, она училась в Смит-колледже, вышла замуж за симпатичного британского поэта[79], у них родились дети – у нее было все. Но она, кажется, так и не сумела оправиться после смерти отца[80]. Читая ее стихи, я не могла отделаться от мысли, что как будто должна сопереживать ее стремлению к смерти.
Вторая книга, которая оказала на меня большое влияние, называлась «Воспоминания о католическом девичестве» Мэри Маккарти[81]. Она была не согласна с мнением, что должен существовать какой-нибудь бог, потому что кто-то – или что-то – сотворил Вселенную: разве сложно представить, что все это время Вселенная существовала сама по себе? (Наверняка у этой ереси уже есть название.) Меня ужаснули некоторые вещи, которые писала Мэри Маккарти. Хорошо, она не верила в Бога, но неужели нужно было непременно оскорблять его? Я бы оставила себе пути для отступления. Я поделилась этими мыслями на уроке и, когда профессор сказал, что он сам атеист, была в шоке. Он мне успел понравиться, но я была католичкой – как же мне теперь испытывать симпатию к атеисту?
На обратном пути в общежитие я поймала себя на том, что молюсь. Это моя привычка, способ поговорить с самой собой, не чувствуя себя при этом безумной. «Боже, пожалуйста, не лишай меня веры в тебя». Перед следующим занятием у меня случилось озарение. Разве непогрешимость, согласно которой Папа не может ошибаться в вопросах веры, потому что он непосредственно подчиняется Богу, не столь же абсурдна, как уверенность императора Японии в своем происхождении от солнца? Вся моя система взглядов вдруг рухнула: Отец, Сын и Святой Дух. (Может, именно от этого меня старался оградить отец, не желая отпускать из Огайо?) В любом случае я вдруг обнаружила, что человек может называть себя вслух атеистом, но при этом утверждать, что, говоря словами из Катехизиса, Римско-католическая церковь является единственной настоящей святой католической и апостольской церковью.