И только спустя много лет я поняла, что чувствую себя виноватой в смерти брата: если бы меня тогда не было за столом во время завтрака, он бы не умер. Все свое детство я пыталась сделать невозможное – утешить мою безутешную маму. Мы обе были без сил и не могли – я учиться, а она учить тому, что связано с бытом, с домом. Я не умела приготовить даже яичницу, не знала, как отстирать пятно на рубашке. К тому моменту, как я поступила в колледж и начала изучать мифологию, я не умела ничего – и при этом упрямо отрицала свое неумение и незнание жизни.
Так вышло, что курс мифологии профессора Цейтлин стал для меня началом освобождения от чувства вины. В своей лекции об Элевсинских мистериях она рассказала, что похищение Коры в одном действии объединяет три этапа, которые проживает женщина: рождение, брак и смерть. Будучи изнасилованной, Кора умирает как дева и рождается как Персефона, владычица подземного царства. В то время я отождествляла себя с Корой: я была девственницей, упивалась сиренью, цветущей вокруг уютных серых домиков нашего общежития. Я была дитя цветов. Студенческий городок стал для меня лугом, на котором Кора играла с подругами, когда Аид внезапно появился из-под земли и забрал ее. До того дня в лекционном зале я боялась взрослеть, боялась обменять свое девичество на жизнь женщины.
Занятия у профессора Цейтлин открыли мне глаза на то, что существуют и другие ролевые модели: я могла быть стервой, охотницей, амазонкой, менадой – одной из безумных последовательниц Диониса. Мифология научила меня тому, что я могла не ограничивать себя ролью девственницы, невесты или матери, ведь на свете много других ролей. Мне не нужно было становиться такой же, как мама. Я могла позволить себе жить.
Теперь же, находясь в Элефсисе, где я собиралась просто хорошо провести время, я вдруг поняла, что все же похожа на свою маму, – и даже была этому рада. Женщины – это некий континуум. Мама, несмотря на свое неизбывное горе, продолжала каждое утро готовить нам завтраки, родила еще одного ребенка, и хотя ни у моего младшего брата, ни у меня так и не появились собственные дети, наш старший брат женат на кукурузной богине (моя невестка из Айовы) и у них двое чудесных сыновей: оба музыканты, одного из них зовут Патриком. Я уехала в Грецию, чтобы быть как можно дальше от своей семьи. Но к тому моменту, когда я решила возвращаться из Элефсиса в Афины, мои родные оказались со мной. На этот раз я, правда, поехала на автобусе.
Глава 5. Склонность к трагедиям
Когда мне было около тридцати пяти, я с головой погрузилась в классический греческий. У меня была стабильная работа в отделе редактирования «Нью-йоркера». Кроме того, я вела курс повышения квалификации для других редакторов, пытавшихся делать карьеру. В то же время мне не хотелось отказываться от ночной смены, ведь это позволяло брать отгулы и заниматься чем-то еще помимо работы. Журнал должна была вот-вот поглотить компания братьев Ньюхаус. Им принадлежали «Вог», «Вэнити Фэйр» и множество других глянцевых журналов, а спекуляции о том, кто займет кресло главного редактора после Уильяма Шона, только разгорались. «Нью-йоркер» отличался стабильностью на протяжении нескольких десятилетий, Шон был его главредом с 1952 года (я тогда только родилась), и мы опасались, что новые владельцы откажутся от наших традиций. Карандаши номер 1?[88] Денежная компенсация за обучение? У некоторых пожилых сотрудников, таких как Эд Стрингем, были свои устоявшиеся привычки, но едва ли новый владелец согласился бы с ними мириться. В ведении Шона было много чудиков, я и сама уже была готова стать одним из них.
Я записалась в Барнард-колледж на курс греческого для начинающих, занятия проводила маститый профессор-классик Хелен Бэкон. Это была уникальная возможность, исторический момент: она набрала курс новичков в последний раз. Но когда профессор Бэкон, рассказывая нам о вечерней звезде Геспер (Венере), сослалась на латинское понятие Vespers («вечерня»), я не поняла, зачем она это сделала. Меня задело, что греческий преподается через латынь. Я не знала этот мертвый язык, но меня распирало от знания современного греческого. И тогда я отправилась в Колумбийский университет, где записалась на такой же курс. Его читала другая преподавательница, Лора Слаткин. В университете она была новенькой.
Профессор Слаткин была коренной жительницей Нью-Йорка. Она получила образование в Брерли, Рэдклиффе и Кембридже, а затем перешла в Колумбийский университет, получив стипендию. Она была в духе Афины: остроумная, серьезная, привлекательная, с красивыми бровями вразлет. Профессор Слаткин нередко шутила: те, кто пришел на урок неподготовленным, в ответе за ее преждевременную седину. По возрасту я была к ней ближе, чем к моим однокурсникам, но это не означало, что мы могли приятельствовать. Иногда она невзначай сообщала нам что-нибудь о своей личной жизни. Однажды, например, поделилась тем, что ее подруга накануне родила малыша, а она присутствовала при родах, – и слово «схватки», которое мы встречали в древнегреческих текстах, вдруг приобрело новое значение. А потом она, смеясь, рассказывала, как трое докторов наук пытались собрать по инструкции кроватку.
В отличие от студентов, у которых в расписании стояли также и органическая химия, и углубленное изучение латыни, и статистика, и курс по великим книгам западной цивилизации[89], которым Колумбия так славилась, а также академическая гребля, занятия искусством, курение травки и дуракаваляние, у меня был один-единственный предмет, к которому надо было готовиться, и никакой общественной жизни. Благодаря этому я могла полностью посвятить себя учебе, выходя из своего греческого экстаза на несколько часов в день, чтобы съездить в офис и поредактировать чего-нибудь, лишь бы иметь деньги на съемный угол.
Обычно первый текст, с которым сталкиваются студенты, изучающие греческий, это «Анабасис» Ксенофонта. В нем автор рассказывает о продолжительном походе десяти тысяч греческих солдат-наемников в Персии (anabasis означает «восхождение») с 401 по 399 год до нашей эры. В основном речь идет о том, сколько парасангов[90] они проходят в день. Согласно Геродоту и Ксенофонту, парасанг равняется примерно 30 стадиям[91], или приблизительно 5,5 км. И вот солдаты, с трудом передвигая ноги, преодолевают этот путь: по пустыне, вверх по холмам, через скалы, еще раз через скалы, еще раз вверх по холмам, пока наконец не видят море и не кричат: «Thalassa! Thalassa!» («Море! Море!») И вот они дома.
Впрочем, профессор Слаткин решила пропустить «Анабасис» и дала нам вместо него платоновскую «Апологию Сократа». В ней говорится о суде над Сократом и его смерти от рук государства. Профессор знала, что нужно делать, чтобы мы влюбились в древнегреческий. А еще она использовала новый учебник Гансена и Куинна, который, по ее словам, был улучшенной версией того пособия, по которому она сама когда-то училась (все примеры в нем касались того, как переносить камни с одной стороны дороги на другую). Домашним заданием по окончании первого учебного дня было переписать греческие слова, напечатанные маленькими буквами (ἥλιος – «солнце», Ὅμηρος – «Гомер»), – буквами большими (ΗΛΙΟΣ, ΟΜHPOΣ). Это было удивительно полезно, а изучение новых слов вызывало желание почитать что-нибудь помимо учебника.
После года занятий греческим языком на базовом уровне с профессором Слаткин я записалась на ее же курс греческой трагедии. Мы встретились на девятом этаже учебного корпуса Гамильтон-Холл. Клянусь вам, тут нужна ученая степень уже для того, чтобы найти кабинет! Дело в том, что в Колумбийском университете этажом считается и подвал (и то, что находится под ним, если там, конечно, что-нибудь находится). Гамильтона, в честь которого здание получило свое название, звали Александром. Естественно, он был известным студентом, который бросил учебу во время Войны за независимость, а выглядел корпус так, будто был построен еще при его жизни. Крыша протекала, и потолок осыпался. Профессор Слаткин не отказала себе в удовольствии произнести с определенным изяществом: «Apres moi, le deluge»[92].
В то время я жила в двухэтажном кирпичном доме над квартирой двух братьев, наполовину итальянцев, наполовину американцев. Рано утром я частенько сидела возле своего окна на втором этаже, как монах за молитвами: передо мной на столе лежали греческие тексты, тетради на пружинке и сокращенный словарь Лидделла и Скотта, подарок моего младшего брата. Время от времени я выглядывала на улицу, если по виадуку, ведущему к мосту Хелл-Гейт, проходил поезд.
Профессор Слаткин предложила мне, учитывая мои скромные познания в греческом, выбрать что-нибудь попроще, но я уже как-то прониклась трагедиями. Может, это была моя склонность к драматизации собственной судьбы, может, любовь к мелодрамам, но у меня было такое ощущение, что трагедия помогла бы мне осознать собственные проблемы. Профессор Слаткин выбрала «Антигону» и «Царя Эдипа» Софокла – две пьесы, без знания которых, по ее мнению, никто не имел права выпускаться из университета. «Антигона» заняла большую часть семестра, поэтому «Эдипа» нам пришлось быстренько нагонять за последние несколько недель. Профессор Слаткин выдавала нам распечатки с новыми словами, чтобы мы не тратили свое время на словари.
Я была настоящим ботаником. Я тщательно переписывала греческий текст в свою тетрадь, примерно по десять строк за раз, обращая внимание на каждый диакритический знак, заполняя порой всю страницу примечаниями к вокабуляру – корнями глаголов, существительными с указанием рода и формы родительного падежа, а потом, хорошенько изучив все подводные камни синтаксиса, набрасывала неуверенный перевод Софокла. Мне нравилось видеть, как текст вдруг обретает смысл, отмечать тонкости в использовании времени, вида глагола, наклонения и чувствовать всю силу не поддающихся переводу частиц.