аланс оригинала, пусть и с совершенно иной атмосферой».
В пятидесятые, будучи ребенком, Линн любила ходить в Столетний парк. Там было озеро с утками, утопленный сад[104], истребитель и паровоз. Отец Линн был учителем латыни, но также изучал греческий язык, поэтому у них в семье наблюдался некий уклон в сторону классики – их собаку породы боксер звали Психея. Школьники клали монеты в ящик для пожертвований, стоящий в храме, чтобы собрать деньги на статую Афины. И к 1982 году, тридцать лет спустя, у них было достаточно денег для продолжения проекта. Местный скульптор по имени Алан ЛеКуайр выиграл конкурс, а подруга Линн, Энни Фриман, позировала для статуи. «В ее облике были красота, стать и настоящая сила», – рассказывала Линн. Энни, художница и автор песен, была в восторге от ЛеКуайра. По ее словам, создавать фигуру Афины было «все равно что пытаться воспроизвести статую Свободы по сувениру».
Лучшее описание монументальной статуи Афины, известное нам сегодня, принадлежит Павсанию (середина II века нашей эры). «Статуя сделана из слоновой кости и золота, – писал он (в переводе Питера Леви). – На ее шлеме, в самом центре, сфинкс, а по бокам грифоны… Афина стоит вертикально, на ней туника длиною почти до пят, а на груди – голова Медузы, вырезанная из слоновой кости. На ее ладони стоит фигура Ники Самофракийской размером в 2,5 метра, в руке копье, а у ног лежит щит, возле которого свернулась змея; возможно, это Эрихтоний» – змей, произошедший от семени Гефеста, который является мифологическим предком афинян.
ЛеКуайру потребовалось восемь лет, чтобы закончить статую. Сначала он изучал строительные материалы, потом провел исторические исследования, написав выдающимся археологам, например Брунильде Сисмондо Риджуэй из колледжа Брин-Мор, автору нескольких книг по греческой скульптуре архаического и эллинистического периодов. Вместо того чтобы объявить Афину в Нэшвилле скульптурным недоразумением, Риджуэй увидела в ней прекрасную возможность понять, как Фидий построил оригинальную статую около 450 года до нашей эры. Конечно, ЛеКуайр съездил в Афины и измерил основание того места, где стояла Афина Фидия. Он также изучил небольшую римскую копию его статуи, выполненную в III веке нашей эры и известную как Афина Варвакион (хранится в Национальном археологическом музее Афин). Он объездил Пелопоннес, посещая места, связанные с Афиной, в надежде, что она явится ему. В каком-то смысле он попытался стать подмастерьем Фидия, хоть и отделенным от него столетиями. ЛеКуайр восхищался естественными позами и драпировкой кариатид на Акрополе. В итальянской Брешии он увидел голову женщины из пентелийского мрамора[105]. Скульптура была датирована V веком до нашей эры и могла быть создана Фидием – она и подсказала ему идею головы Афины.
Чтобы убедиться, что копия Парфенона сможет выдержать вес монументальной статуи, строители отлили четыре гигантских бетонных пилона, которые опустили в известняк, коренную подстилающую породу Нэшвилла. Высота статуи Афины равна четырехэтажному дому. Ее каркас – стальная арматура, обшитая панелями из гипсовой смеси, армированной измельченным стекловолокном. «Работа проходила за занавесом», – вспоминала Линн, так что, когда в 1990 году статуя была готова, она стала «волшебным откровением». Голова, правда, получилась слишком большой, но в противном случае при взгляде снизу она казалась бы булавочной головкой. Рядом с головой фигурка Ники – крылатой богини победы, размером 1,83 метра, которую Афина держит на ладони, – смотрится как баскетбольная награда. Стоя у подножия статуи, вы видите только одно: монументальные пальцы ног. Энни Фриман ведет себя очень сдержанно, не кичится тем, что позировала для самой большой статуи в мире, стоящей в помещении, и с удовольствием отдает должное другим моделям. Говорят, что ЛеКуайр взял за образец ноги другой женщины, чтобы правильно вылепить пальцы Афины. «И грудь у нее тоже не моя», – делится Энни. Ей нравится думать, что не только ее нос («У меня не эльфийский нос»), но отчасти и сама поза, и энергия нашли свое отражение в статуе. Девушке было приятно, когда скульптор сказал ей, что выбрал ее за «силу характера». Губы Афины, кстати сказать, копируют губы Элвиса Пресли.
Линн бывала в Афинах и видела оригинальный Парфенон. «Я испытала настоящее разочарование, – сказала она. – К нему нельзя подойти по-настоящему близко. Для человека, который вырос с правом войти в храм [в Нэшвилле], бесспорным преимуществом является возможность оценить пропорции здания изнутри». Эрудированный гид, которая показывала ей Акрополь, не проявила никакого интереса, когда Линн рассказала ей о копии храма в Теннесси: «Она посмотрела на меня так, словно я какашка, плавающая в чаше с пуншем». Любимый вид Линн на Парфенон открывается с противоположной стороны озера Ватауга, из Столетнего парка, когда двери храма стоят нараспашку и можно видеть огромную статую внутри. «Эта гигантская женщина все замечает, она оценивает, вдохновляет, – говорит Линн. – Издалека видны ее стать и величие… Это женщина с мощной силой и атрибутами войны».
В последние годы статую покрыли позолотой. «Я скучаю по простоте форм, – сказала Линн. – Позолота выглядит дешево, на мой взгляд современного человека. Я за историческую достоверность». Скульптору тоже нравился белый цвет, но при этом он признаёт, что белизна Парфенона не имеет ничего общего с греческой эстетикой. «Они старались использовать как можно больше разных материалов», – говорит ЛеКуайр.
Мне Афина, стоящая в Нэшвилле, казалась просто ужасной, с этим ее шлемом, эгидой и копьем. После того как ее покрыли позолотой, пришлось накрасить ей губы и сделать подводку для глаз. Это не кроткая Матерь Божья. Но жители Нэшвилла меня переубедили. Скульптура относится к так называемым пластическим видам искусства: тут все дело в форме. Конечно, пентелийский мрамор ничем не заменишь. Отсюда и неистовость споров между греками и англичанами по поводу мраморов Элгина. В Городском колледже Нью-Йорка есть коллекция фризов Парфенона – гипсовых слепков с оригиналов, хранящихся в Британском музее. Если говорить только о форме, то скульптуру можно оценивать даже в том случае, если она сделана из зефира. Недавно я обнаружила сетчатый трафарет с изображением Парфенона, которым завесили одну из сторон паркинга в греческом квартале Чикаго. Мне понравилось.
В моем отношении к Парфенону в Нэшвилле было что-то снобистское, потому что он находится не на возвышении. Но, с другой стороны, человек в инвалидном кресле или посетитель с ребенком в коляске могут легко попасть внутрь. Этот Парфенон всего в нескольких минутах езды от Цинциннати. Он не выглядит аляповато – это не эрзац-аттракционы Лас-Вегаса или какое-нибудь коммерческое предприятие, как, например, убогий отель с Эйфелевой башней на крыше, стоящий на автостраде Бруклин – Квинс. Этот Парфенон не подделка, он сделан с душой. Я бы даже возложила что-нибудь в знак почтения к ногам Афины в Нэшвилле.
Весной 2013 года меня пригласили в пресс-поездку в Афины, организованную Министерством культуры и спорта Греции. Мы должны были подготовить рекламу выставки византийских шедевров из греческих коллекций, запланированной в Национальной галерее в Вашингтоне и в Музее Гетти в Лос-Анджелесе. Современная Греция переживала финансовый кризис, и это ставило под угрозу ее членство в Еврозоне. Газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала на первой полосе несколько статей о том, что детей отправляют в школу голодными, а взрослые копаются в мусорных баках в поисках еды. Национальная авиакомпания «Олимпик» прекратила обслуживать рейсы между Нью-Йорком и Афинами. Мне пришлось лететь австрийской авиакомпанией сначала в Вену, потом в Салоники, второй по величине город Греции (вроде Чикаго), и только потом в Афины. Мне не хватало этого ощущения, когда летишь с греками их авиалиниями: пассажиры всегда начинают аплодировать пилоту, посадившему самолет, как только колеса касаются земли.
Во время поездки нас сопровождали два греческих молодых дипломата из отдела иностранной прессы. Обоих звали Андреас; один был как-то командирован в Стамбул, другой в Лиссабон, и поэтому коллеги называли их Турок и Португалец. Я спросила Андреаса-Португальца, где он выучил португальский, и он ответил, что учился в Ионическом университете на острове Корфу. Я рассказала ему, что моя любимая учительница Дороти Грегори преподавала там в рамках переводческой программы. «Вы знали Дороти Грегори? – удивился он. – Я же у нее учился на Корфу!» Мы смотрели друг на друга открыв рот. Дороти – или Дора, как ее называли в Греции, – умерла на Корфу в марте 2000 года, незадолго до моей запланированной поездки к ней. Было здорово воскресить ее образ. «Это так трогательно, что вы были знакомы с миссис Грегори», – сказал Андреас.
Когда мы регистрировались в нашем четырехзвездочном отеле, я, ставя точку над i в своей фамилии Norris, так сильно нажала на ручку, что сломала ее: я немного нервничала из-за этого пресс-тура. Но все волнение как рукой сняло, когда я увидела свою комнату. Поскольку мы были гостями, нас разместили в сказочных номерах: с моего балкона открывался вид на Акрополь. Я прихватила с собой бинокль и всякий раз, когда у меня выдавалась свободная минутка, доставала его и смотрела, как на Акрополь ложатся тени, меняя форму. Я могла вообще не покидать отель. Он находился в центре города, в незнакомой мне части. Обычно меня тянуло в Плаку, район у самого подножия Акрополя. Как правило, я останавливалась в небольших двухзвездочных отелях на его южной стороне. Это место было само по себе сравнимо с художественной галереей; а стаканчик, пропущенный в баре на крыше, откуда открывался вид на округу и гору Ликавит (еще один живописный холм Афин, с которого прекрасно виден Акрополь), добавлял ярких впечатлений: всюду мерцающие огоньки, словно я находилась в «Студии 54»[106]