Когда я приехала, там уже была пара из Германии. Потом появилась болтливая пара из Великобритании – я их видела в отеле за завтраком. Снаружи был припаркован серый автомобиль со спущенными шинами и облезающей крышей. Позже нам рассказали, что это машина Ли Фермора, которую он держал для гостей. В стене, окружавшей дом, были двойные двери синего цвета с небольшими зарешеченными окошками, до которых мог дотянуться только человек высокого роста. Я часто видела такой оттенок синего на Мани: идеальное сочетание бледно-голубого, бледно-зеленого и бледно-серого – сизый! Путешествуя по Греции, я частенько чувствовала разочарование, оказываясь у закрытой двери: если вы не можете ее открыть, может, она и не существует вовсе? Но дверь, которая открывается, как тогда (на пороге стояла Эльпида), как будто приглашает вас в другой мир, существование которого раньше было под вопросом. У Эльпиды были рыжие волосы с седыми корнями, и она была одета в огромную черную футболку с тремя жирными отпечатками губ: бирюзового, персикового и королевского синего цветов.
Переступив порог, мы оказались не в помещении, а в арочном каменном проходе без крыши, вымощенном галечной мозаикой. «Это Гика придумал такую мозаику», – сказала Эльпида по-английски, указывая на камни. («Кто такой Гика?» – спросила меня британка. «Художник», – ответила я, чувствуя свое превосходство. Никос Гика и его жена Тигги, сокращенное от Антигона, были друзьями Ли Ферморов. Гика отдал свой дом в Афинах Музею Бенаки. Сейчас там открыт музей-студия.) Одно из произведений Гики украшало стену: каменное лицо, окруженное пунктирной красной линией, и ниже от руки слово: ΠΡΟΣΟΧΗ! – ОСТОРОЖНО! В то, что казалось оконной рамой, была вставлена картина в бледно-голубых и коричневых тонах, изображавшая кота (или, возможно, лису), вставшего на задние лапы, чтобы дотянуться до рыбы. Дома в Кардамили – да, в общем-то, все дома на Мани – были построены из местного камня, добытого в недрах горы Тайгет. Я видела мужчин вдоль дороги, которые с помощью кирки и долота разбивали огромные валуны на грубые блоки. Есть что-то настолько первоначальное, автохтонное в том, как европейцы строят свои дома из местных камней, как, например, дома из камня в Котсуолде, желтого песчаника на Сицилии, черной лавы в Катании, добывая породу в данной местности и обтесывая ее. На Мани строители частенько оставляют шуточные послания в камне или делают в стенах автопортреты. У Ли Фермора в камнях, украшавших одно из окон, виднелись ракушки. А в узкой вертикальной нише рядом с дверью были сделаны стеклянные полочки и висело зеркало, в котором отражался любой, кто задумает заглянуть в дом. Двери по обе стороны коридора вели к спальням, кухне и лестнице на более низкий уровень. Эльпида открыла дверь в главную спальню, в которой (как я узнала из книги Пайас) находилась комната Джоан. Ли Фермор спал в своей студии в другом здании.
Гостиная и столовая были просто огромными, там был эркер и низкие встроенные платформы, покрытые тонкими матрасиками, как для симпозиума[116]. Вдоль стен поднимались шаткие книжные полки, но книг на них не было, так как их вывезли в Бенаки для дальнейшей реставрации. Камин был в форме пламени – его сложили по образцу архитектурного памятника в одной из мечетей Стамбула. «Он был путешественником», – сказала Эльпида, объясняя нам вкусы хозяина. Потолок в помещении был кессонным, а пол выложен камнем. В центре комнаты находилась плита из порфира в форме многоконечной звезды. «Мы возьмем это», – пошутил один из немцев.
Почему мне так хотелось приехать сюда? Что я ожидала увидеть? Почему я думала, что меня это приблизит к Патрику Ли Фермору, самому настоящему певцу Греции на свете? Ли Фермор был очень общительным, но предпочел Криту Кардамили, потому что эта деревушка была более изолированной, а если бы он жил на Крите, он бы никогда не закончил свои романы. Я была рада, что в доме не было мебели, хотя с удовольствием посмотрела бы книги. Я спросила Эльпиду, где стоял столик с напитками. О нем писала Долорес Пайас, она также сообщала, что в доме были неисчерпаемые запасы красного немейского вина. Может, поэтому мне так понравилось это место, этот дом, этот мыс Пелопоннеса: здесь чувствовалось то, что я так любила в Греции, – она была скромной и в то же время щедрой.
В саду, вымощенном камнями и галечной мозаикой, были клумбы с разросшимся розмарином и деревянные скамейки, окружавшие оливковые деревья. Каменные скамьи стояли в дальней части сада, выходящей к морю, а слева росли всё те же сосны и кипарисы, которые я видела с балкона моего номера. Я знала, что где-то здесь были ступеньки, ведущие на пляж.
Вернувшись в дом, я увидела, что меня терпеливо ждет Эльпида. Британские туристы спросили, подходящий ли сейчас момент, чтобы заплатить. Билет стоил пять евро, но у меня была только десятка, а у нее не оказалось сдачи. Я сказала, что с радостью пожертвую музею пять евро, на что Эльпида возразила: «Тогда мне придется выписывать вам еще одну квитанцию!» – и дала сдачу из собственного кармана. Я болталась там столько, сколько было можно, то и дело предлагая Эльпиде шелковицу (она взяла одну ягодку из вежливости). «Είναι δυσκολο να φυγει», – сказала я, чем совершенно ее запутала («Ему не хочется уходить отсюда» вместо «Мне не хочется уходить отсюда»). Она ничего не ответила.
Я пошла на городской пляж Каламитси вниз по дороге от дома Ли Фермора. Идти было трудно: камни оказались размером с кулак. Я двинулась вдоль больших скал в направлении отеля. У меня не было уверенности, что я смогу пройти там, но мне всегда любопытно посмотреть, что за поворотом, а кроме того, я по-прежнему хотела увидеть каменную лестницу, ведущую к пляжу Ли Фермора. По этой причине я отправилась в обход скал и вскоре обнаружила уединенную бухту с тремя кипарисами и гигантскими непроходимыми скалами на другой стороне. Там, замаскированный лишайником, виднелся узкий каменный лестничный пролет, врезавшийся в скалу, с воротами на замке в районе третьей ступени. Это и были ступеньки Ли Фермора – и я была на пляже, на котором он каждый день плавал.
Я устроилась на камне и посмотрела вокруг: скалы, море, кипарисы, прибрежный островок. Желтые бабочки тоже были здесь, на пляже. Мне захотелось искупаться, и я вспомнила о своем купальнике, который сейчас сушился на бельевой веревке на балконе в отеле. Я могла бы, конечно, окунуться в нижнем белье, но потом мне пришлось бы идти в мокром. Я решила рискнуть. Да, дорогой читатель, я снова разделась: сняла рубашку, ботинки, брюки, бюстгальтер и трусики – и пошла, осторожно переступая, по камешкам, пока наконец не кинулась в воду. Меня охватил восторг от мысли, что я плаваю в таком замечательном месте! На поверхности образовалось какое-то странное завихрение – вероятно, там находилась подводная скала, но можно было себе легко представить, что тут не обошлось без кордебалета нимф. Находясь в воде, я не могла не думать о том, что стихия была живой, со своим характером, как будто одушевленной, – в любую секунду из воды мог показаться какой-нибудь бог или чудище. Плавая вокруг одной из массивных скал, я обнаружила пещеру, в которой вода издавала странные сосущие звуки. Я не решилась заглянуть внутрь. Услышав перезвон колокольчиков, я заметила нескольких коз, прыгающих с высоких камней на берег. Меня это позабавило: я никогда раньше не смотрела на коз, находясь в воде. Я поплыла обратно в сторону пляжа и вылезла по мокрым камням к своей скале, где и обсохла на ветру. После плавания я чувствовала себя умиротворенной, перестала переживать, что кто-нибудь придет сюда, к этим коварным скалам. Каково же было мое удивление, когда я подняла глаза и увидела молодого человека с темными волосами. У него на спине был рюкзак, он пришел сюда той же дорогой, что и я. Я вскрикнула, схватила свою рубашку и прикрылась. «Прошу прощения! – крикнула я. – Думала, что совсем одна здесь!» Он жестами показал: все хорошо, с грудью все в порядке, грудь красивая, не нужно ее прятать. Он прошел немного вперед, разделся и зашел в воду. Поплескался немного, но не стал окунаться. Я старалась не смотреть в его сторону, но краем глаза видела, как он вышел из воды, достал из рюкзака альбом для рисования и, разместившись на пляже, принялся что-то писать и рисовать.
Я натянула штаны и рубашку примерно в то же время, что и молодой мужчина, и сунула нижнее белье в шляпу. Когда он уходил, я, уже будучи полностью одетой, кивнула ему на прощание и через пару секунд двинулась за ним. Меня застали обнаженной на пляже – это одна из самых неловких ситуаций, которые только могут приключиться, если, конечно, не считать случаев, когда одежду украли и вы вынуждены возвращаться домой обнаженным, перебегая от одного оливкового дерева к другому, как в дурном сне, надеясь, что проходящий мимо пастух одолжит вам свое руно. Я думала о мифах, в которых простые смертные натыкались на Артемиду или Афродиту, купающихся в лесном озере. Единственная обнаженная фигура, на которую я походила, принадлежала кисти Люсьена Фрейда[117]. Но ведь, по сути, не произошло ничего ужасного: моя встреча не оставила никаких доказательств вины или стыда. Кому какое дело, что я делала голой на одном из пляжей Пелопоннеса? На пляже Патрика Ли Фермора, на посещение которого у меня было разрешение.
По пути в отель я постоянно чувствовала вибрацию, исходящую от моей шляпы, которую держала в руке, а не на голове. Я решила, что это мой мобильный телефон. Но тот лежал в сумке вместе с блокнотом, кошельком и очками. Не заходя в свой номер, я положила шляпу на невысокую каменную стену, и, когда стала доставать белье, оттуда выпорхнула желтая бабочка и полетела в сторону сада.
Благодарности
Глядя на розовые персты рассвета, касающиеся верхушек зданий, тянущихся вплоть до самого Акрополя в моем районе, я бы хотела выразить благодарность всем писателям, путешественникам, ученым мужам, переводчикам и почитателям греческой культуры, писавшим до меня: они плотными рядами стоят за каждым моим словом, охватывая три тысячи лет существования греческого языка и культуры.