— Фей, вы не уйдете?.. сейчас? — пробормотал я.
— Я зашла сюда по дороге на станцию, ровным голосом ответила она.
Я не мог удержаться. Я повторил: «Скотина вы, Фей».
— Но вы не понимаете, дорогой, — быстро возразила oнa, очаровательным жестом протянула три пальца, обтянутые перчаткой, и задумчиво провела ими по моей руке. — Вы не хотите понять, почему я зашла навестить вас в последний вечер, который я провожу в Англии, вместо первого?
Казалось, она умоляла, как просительница, под моим суровым взглядом. Я ничего не понимал.
— Если бы я видела вас в первый вечер, — прибавила она в виде объяснения, — я могла бы соблазниться желанием видеть вас еще и еще; всегда и всегда, Ховард… Неужели вы не понимаете? — спросила она с такой детской мольбой в голосе, что даже моя горечь не устояла.
Но, несмотря на молящий голос, я не мог простить так скоро.
— Итак, чтобы не было соблазна, — сказал я, — вы зашли ко мне по дороге на станцию?
— Но мой поезд уходит только в 7 часов утра, — сказала она…
Я был захвачен этой удивительной минутой, я нагнулся к ее губам. Эти несколько часов объяснили мне всю Фей Ричмонд. Девушку, которую я так хорошо знал; женщину, которую я любил… И которая любила меня. Это было незабываемое чудо!.. Этим возгласом страстного сожаления Ховард Уентворд впервые прервал свой рассказ. Положив сложенные руки на колени, он склонился вперед в своем кресле (скрипучая, плетеная штука, какую можно встретить или у бедняков или в богатых больницах) И поднял ко мне свое изможденное лицо.
— Просто невозможно продолжать это объяснение. Я не знаю способа передать, сказал он. Действительно, если вы начнете искать выражение, вы увидите, что как-раз на этом жизнь расходится с литературой, именно на том самом месте, где, как в данном случае, встретились два импульса. Кажется, что жизнь и литература-товарищи по путешествию; они проходят вместе большое расстояние, помогая друг другу, но только до перекрестка дорог, где жизнь, неожиданно осознав что-то, чуть не с презрением сворачивает на другую дорогу, беспредельную и тайную, на которой мужчины и женщины страстно поверяют своему божеству то, что они на первой дороге не могли бы сказать своим собратьям. Пол, конечно, является самым убедительным объяснением таких несообразностей. Это касается людей, которые не могут жить лучше, которые живут, любят и лгут только в пределах пола, потому что, в конце-концов, есть и другое, не такое определенное, может быть, но более удовлетворяющее и более длительное. Так, по крайней мере, говорит мне воспоминание одной ночи. Вы представляете себе, что эта ночь была полна непоследовательности со стороны той Фей Ричмонд, о которой я столько вам уже рассказал. Но если вы всмотритесь даже в эту фотографию, вы поймете, что такая искренность не могла быть постоянной, надо было хоть раз проявить непоследовательность. Это звучит как замечание, сделанное молодым человеком после хорошей выпивки, но тем не менее оно очень правильно.
Несколько часов спустя в ней как-будто внезапно пробудилась память, и она очень серьезно спросила меня, помню ли я о том, что в известный день не было сахара, шоколада и пирожных, которых ей хотелось?
— А моя длинная, сознательная речь, которую вы так выслушали, что я почти возненавидела вас, — несмотря даже на то, что я еще не знала наверно, что люблю вас. А когда вы уходили, помните, я улыбалась, «всем лицом», как этого хотел Карло, и была страшно весела? Но потом я плакала. Ох, как я плакала! Как я вас любила, и как я любила Карло, обоих по-разному!.. Все было готово для моего брака с Карло, сказала она, — а потом появились вы и взбаламутили всю поверхность, — легко, чуть касаясь. Но если бы вы поцеловали меня, вы слишком сильно все взбаламутили бы, и все было бы иначе, и теперь я продолжала бы быть честной женщиной, вместо того, чтобы быть безвольным существом в ваших объятиях, никогда не желая их покинуть и уйти в свет, где для меня нет страсти… Ее голос был тише шепота, он едва шелестел у меня в ушах, и я предпочел бы, чтобы он окончательно растворился в пространстве, потому что она причиняла боль нам обоим своими словами. Но шепот продолжался. Он поведал мне, как я обидел ее тем, что так редко бывал в последние недели, предшествовавшие свадьбе, и как она скучала по мне и как скучая открыла собственную тайну
— Если бы вы пришли тогда ко мне и сказали: Фей, идем со мной, — я думаю, я бросила бы Карло. Да, я думаю, что бросила бы, но я не уверена, потому что мне было безумно тяжело сделать ему больно, ему, самому хорошему человеку в целом мире. Он бы не пережил… Да и неинтересно знать, что бы я сделала или не сделала в ту удивительную минуту, потому что она не наступила — и нечего было надеяться, что она наступит. Я почувствовала это до мозга костей, как и то, что любить вас безнадежно, что вы далеки, далеки. Ах, Ховард, каким далеким вы казались! И, отдаляясь с каждым днем все больше и больше, вы сделались холодным, дружески расположенным человеком, изредка посещавшим нас; знаете, вы играли в пьесе роль человека, которому нечего делать, кроме как наблюдать и вставлять остроумные и шутливые замечания, тогда как остальные действующие лица сильно волнуются. Итак, я предоставила обстоятельствам нести меня по течению. Я была потрясена, угнетена и не знала, на что решиться. Меня огорчала и делала несчастной не мысль о моем замужестве с Карло, нет-меня угнетала мысль, что я теряю надежду на вас, — мысль о муже, который встанет между мной и надеждой быть когда-либо любимой вами… И я смотрела, как проходили эти дни; пророчествовала о себе, как трагическая библейская фигура, но не поднимала голоса и ничего не делала. Так проходили дни. Я думаю, это было потому, что я чувствовала полную безнадежность, а может быть и лень примешивалась ко всему этому. Та особая лень, которая говорит, что вот это усилие — легче того. Для меня было легче не причинять страдания Карло и маме. Но я не могла удержаться, чтобы не протелефонировать вам в последнюю минуту и не показать вам, какой вы были свиньей, с тем, чтобы вы, если вы хоть немного любили меня, поняли, что попало поделом. Кажется, я плохо владела своим голосом и этим себя выдала, но мне было, право, все равно, потому-что я твердо реши ла, что теперь слишком поздно и что я выйду за Карло во что бы то ни стало. И что-то случилось у этого телефона; я смутно поняла, что вы меня очень любите, вопреки всему. Бедный вы человек! Все время моего отсутствия в роли почтенной замужней женщины я строила здание романа всей моей жизни на дрожащем изломе вашего голоса; во мне все больше и больше росла уверенность, что вы меня любите, и мне пришлось вернуться в Англию, чтобы в этом убедиться. И когда вы открыли дверь, я поняла…
— Когда я ехала венчаться с Карло, — продолжала она, — мне казалось, что я должна завязать вас в узел и, проезжая Вестминстерским мостом, бросить вас в реку. Да… И я это действительно сделала, Ховард, дорогой. Я вас потеряла, и вы меня, несмотря на то, что вы сейчас около меня, как призрак во сне, от которого я проснусь как-раз вовремя, чтобы не опоздать на поезд. И этот поезд унесет меня так далеко от вас, Ховард, что мы умрем, будем похоронены и снова возродимся раньше, чем я увижу снова ваше любимое лицо…
Я, конечно, говорил, протестовал, умолял. Просто было немыслимо, чтобы я ее больше не видел… В моих мольбах было много отчаяния, но не было убедительности, потому что я все время знал, что должно быть так, как она говорит, и знал, почему это должно так быть. Эта последняя жестокость была единственным правильным шагом в неправильном деле. О, да, я знал… Знал. И в словах Фей звучал фатализм, который придавал мягкому голосу твердость алмаза. Я был убит и опустошен, я цепенел, прислушиваясь к тому, что она говорила. Казалось, ее слова ярко записывались в моей памяти, — слова, не поддающиеся изменению незабвенные слова, заключающие в себе каждое целую судьбу. Не мученичество за идею, а жизненный принцип толкнул ее на этот путь, неизбежный путь; что-то гораздо более жизненное, чем игра с самим собой в мученичество, — и вот почем это было неизбежно и почему я не мог активно и горячо с этим бороться. Просто все ее существо целиком восставало против какого бы то ни было уклонения от той дороги, на которую она, хоть и нерешительно, вступила однажды. Было немыслимо сжечь хоть один корабль, даже при некоторой возможности найти дворец в романической стране, а потому это было как бы тем римско-католическим браком, о котором она говорила мне в тот день, годы тому назад, когда я так серьезно был озабочен ее колебаниями насчет выхода замуж за Карло… Дорогой мой, у нее была избранная душа.
Было больше шести часов. Я сидел в кресле и наблюдал, как она расчесывает волосы у туалетного стола. Она внезапно распустила их снова, встала на колени подле моего кресла и сказала:
— Я, ведь, не очень надоедливая женщина, я хорошо знаю, что в вашей жизни вам часто придется говорить красивые вещи красивым женщинам, но вам покажется очень странным, если они вам поверят, правда, Ховард? Мне пришлось придти к убеждению, что вы меня любите- сказала она, и сделать вас своим любовником, совсем моим, раз и навсегда. Навсегда… Да, именно так. Это слово создано для повторения, но я делаю его убедительным, правда, дорогой? Я хочу, чтобы вы верили, что я всегда буду вас любить… Я, конечно, знаю, что вы когда-нибудь будете сидеть и ловить трепет в глазах женщины, вы не уйдете от этого, да и к чему? Но это будет не то, что теперь. Она не получит целиком вас потому, что вам не миновать быть всецело моим, принадлежать девушке, на которую вы когда-то не обращали внимания, или обращали разве для того только, чтобы дать ей совет. И не пытайтесь, Ховард. Я как-будто слышу, как вы скажете, спустя несколько дней, мучаясь желанием меня видеть: «Черт возьми, надо покончить с этим проклятым колдовством!» — «Проклятое колдовство!» — вы именно так скажете, но и проклятье вам не поможет. Вы будете стараться поклоняться разным богам, но это, может быть, удовлетворит ваше тщеславие, не вашу душу… Вы больше так не полюбите, мой Ховард, вам придется всю жизнь любить Фей. Это мое строгое приказание, иначе… — прошептала она мне на ухо, и ee светлые волосы упали мне на лицо, наказывая меня…