Я с вечера заказал кэб. Ее горничная, которой она дала какое-то объяснение, должна была ждать ее на станции. Но Фей не позволила мне проводить ее, она настаивала на том, чтобы прощанье произошло на пороге открытой двери, которую я так яростно распахнул давно. Что ни говори, a с тех пор были изжиты две жизни. Она стояла на пороге открытой двери с грустными и далекими глазами, с отблеском чего-то старого-старого, как стара наша земля, в лице; и улыбка, как распятие, осенила ее лицо. Она прошептала: — Pour un plaisir mille douleurs. L’amour est mort, vive l’amour! (За наслаждение тысяча страданий. Любовь умерла, да здравствует любовь)
И она ушла… Я больше ничего не слышал о Фей Ричмонд.
Рассказ Ховарда окончился. Я думаю, что он и так слишком много говорил для своих слабых сил. Он лег, закрыв глаза. Может быть, он спал. Я на цыпочках вышел из комнаты. Случилось так, что я его больше не видел. Хотя он уже поправлялся, но наступил новый приступ, от которого он умер десять дней спустя. Я часто справлялся по телефону, но прошло больше недели, пока я собрался зайти к нему на улицу Бомон. Мой младший брат, находившийся на моем попечении, тоже заболел. Я все время был занят тревожными хлопотами. Сначала я сам ухаживал за ним, потому что трудно было найти сиделку, а потом я провел время в поисках больницы и свободной койки. Все больницы были переполнены. Надо было, чтобы кто-нибудь умер и освободил кровать, на которой другой мог бы начать проклятую борьбу с болезнью. Когда я, наконец, зашел в больницу Ховарда и спросил о нем, сиделка сказала мне, что позовет старшую сестру. Но я ответил, что я сам пойду к ней наверх, и, поднимаясь, встретил ее на лестнице. Когда она увидала меня, она ласково покачала головой и сказала, что к мистеру Уентворду нельзя, так как ему очень плохо. Кризис еще не миновал… Она была милая, седовласая старая женщина, с добрым лицом. Горе не скрывалось у нее под той веселостью, которая делает иногда такими отвратительными некоторых старших сиделок.
— Я боюсь за него… — грустно закончила она, а потом сказала: — я провела большую часть своей жизни среди больных и страдающих людей, мистер Арлен, но теперь очень тяжелое время. Страшно тяжелое. Как-раз сегодня утром, такая милая, чудная женщина, приехавшая два дня тому назад… англичанка, вышедшая замуж за итальянца, она должна была провести один день в Лондоне по дороге в Тоунбридж, где живет ее мать, когда…
Я почти уверен, что я заметил слезы, сдерживаемые, непослушные слезы в добрых глазах.
— Ее смерть, кажется, сильнее всего подействовала на меня, — извиняющимся тоном добавила она. Она была такая очаровательная, милая…
Открывая зонтик на улице, я подумал, что такой конец похож на конец рассказа, написанного сантименталистом, который вошел в сделку с ангелами и к концу свел вместе Джульетту и ничего неподозревающего Ромео — тела мужчины и женщины, которые любили так несчастно и так незавершенно. Мне чудилось, как усталый голос грустно сказал: «Я больше ничего не слышал о Фей Ричмонд».