— Чуть-чуть содовой воды?..
— Благодарю вас, — ответил он на мой вопрос. — С вашей стороны было удивительно ловко узнать меня по моему носу, — сказал он. — Но все Казамонас так гордятся своими носами, что я, последний из них, нахожу обидным скрывать его хотя бы и на короткое время. Что касается усов, отсутствие которых вы, так остро подметили, они исчезли на некоторое время. Портрет, который вы видели, был давным-давно написан; с тех пор. я стал подвержен постоянным простудам и нашел, что, мои усы часто имели неряшливый вид, благодаря хотя и деликатному, но постоянному употреблению носового платка. Я начинаю соглашаться с тем, что, в конце-концов, надо встать на защиту этой пародии на усы, похожей на зубную щетку, которую вы так очаровательно носите.
Нет, он не глумился надо мной. Он просто вежливо болтал на первую попавшуюся тему. Я не мог этого вынести.
— Ах, все это неважно, — сказал я, горячась, все более чувствуя себя каким-то торгашем.
— Да, конечно, сейчас же согласился он.
Он осушил свой стакан, осторожно поставил его на стол и повернулся ко мне.
— Простите за нескромный вопрос: вы сдержали слово и не посмотрели, где находится дом?
Я перестал раздражаться. Это явно не имело никакого смысла.
— Конечно, сдержал, — отрывисто ответил я.
— Хорошо. Как очаровательно встретить в жизни то, что так надоело в книгах. Потому что вы совсем, как англичанин в романах Оппенгейма, который вечно теряет секретные документы и находит красивых жен. Я завидую им и вам, но, мой дорогой сэр, мне бы хотелось, чтобы вы были немного менее благонравны и более человечны.
— Вы жалуетесь на то, что я слишком порядочен! — с удивлением воскликнул я.
Он оценил остроту положения и впервые действительно рассмеялся.
— Я вижу, что надо скорее приступить к объяснению, — извинился он. — Можно сесть? Благодарю вас… — Эта женщина, как вы уже догадались, моя жена. Или, чтобы быть более точным, она была моей женой до последних двух лет.
С тех пор она моя только по имени. Я употребляю общепринятые термины, чтобы вы яснее поняли меня… Она любила меня… но перестала любить. Так бывает. И хотя я все еще люблю ее, но уже без огня и страсти. Это не любовь обладателя, а любовь знатока. Я люблю ее, как люблю антиквариат, драгоценности, всякую действительно прекрасную вещь. Вы понимаете?.. Мы обвенчались четыре года тому назад в Париже. В ней течет хорошая сицилианская кровь, но она мятежна, она непокорна, она подчиняется одному только закону, и это закон беззакония. Мы познакомились, обойдя формальную сторону знакомства. Разрешите провести параллель, ну вот, как вы встретились с ней несколько часов тому назад. И так как я такой же чувственный человек, как и вы, — это наше очарование, мой дорогой сэр, — то же случилось со мной четыре года тому назад, что с вами сегодня ночью. Наша ночь окрылилась и вознесла нас на самую вершину удивительного приключения. Она и я — король и королева многих миров. Чарующее приключение, о каком тщетно мечтали поэты и философы всех веков. То приключение, из-за которого грабились города и выигрывались сражения. Вы тоже побывали на этих высотах. Вы знаете, большинство людей за всю свою жизнь не достигают этих высот, но нам с вами посчастливилось. Я ни о чем не жалею… Ночь перешла в утро, — роман сделался жизнью. Приключение кончилось, — и я очутился на улице; в моих ушах звучало еще ее приказание не смотреть, где находится дом, и все забыть. Я был в таком отчаянии, что волны Сены манили меня… Но я итальянец, я умею нести последствия своих страстей, и я не сдержал слова. Я зашел на другой же день. И как мне вам передать даже теперь, как я был глубоко удивлен теплотой приема. Мои пальцы, протягивая визитную карточку швейцару, дрожали от страха. Ведь она приказала больше не встречаться с нею. Но одна секунда ее присутствия смягчила мой страх. Она была весела, приветлива и довольна меня видеть. Ни слова об обещании, ни слова о вчерашней ночи. Мы когда-то раньше встречались, вот и все. Но мы не долго оставались вдвоем: к нам присоединился короткий, шикарный, маленький человек приличной наружности. Он имел вид редчайшего в мире экземпляра — банкира, у которого приятно взять деньги взаймы. И когда он приблизился ко мне, я подумал, что и он раб того же удивительного светоча, но она, к моему величайшему удивлению, представила его, как своего мужа. И потом, — вообразите себе представила ему меня, как своего будущего мужа. Все это было проделано с самым спокойным видом, без всякого подчеркивания, будто это была обыкновенная формальность, и этот изумительный муж принял ее, как таковую, потому что вместо того, чтобы ударить меня, он вежливо поклонился и пожал мне руку. Я не смел поднять глаза на нее. Я был слишком смущен. Когда подали чай, я, наконец, решился взглянуть; она улыбнулась, и я знал, что означала ее улыбка. «Это наказание за несдержанную клятву. Мне очень жаль…» Муж оставался не более пяти минут: он, очевидно, не хотел быть назойливым. Перед уходом он обернулся ко мне и с очаровательной предупредительностью сказал: «Все устроено. Она вам объяснит. Прошу принять мои самые горячие пожелания счастья». Его губы прикоснулись к ее пальчикам, и он покинул нас, чтобы развестись и дать ей возможность выйти за меня замуж. А я даже никогда не дерзал думать о таком счастье… Итак, я женился на ней.
Я извиняюсь за скучный и подробный рассказ; самое худшее уже сказано. Конец моего повествования представляет собой обыкновенный случай в истории света. Вы понимаете? Я ей наскучил. Она рвала мягко, но без раскаяния, как это бывает с такими удивительными женщинами. Не стоит возражать. Тут ни один мужчина, будь он Гектором или Адонисом, или Макиавелли, не выдержал бы вызова сфинкса. Она улыбается и говорит «нет». Она сказала бы «нет» даже Соломоновой премудрости, и раздавленный мужчина ползает у ее ног, бешенно повторяя, что лучше быть несчастным с нею, чем счастливым с другой… Да, случалось слышать, как мужчины говорили подобные вещи женщинам. Я сам часто это повторял, но был искренен только раз… Два года тому назад. Но все это было ни к чему. Ее любовь умерла; казалось, любви никогда и не было. Я был человеком-стал богом, а теперь опять стал человеком. Бунт мужчины кончился подчинением, и я должен был примириться с ее привязанностью ко мне, той привязанностью, которой все блестящие женщины окружают свои прошедшие любви. А что только не умирает в душе человека со смертью любви! Умирает обряд любви, таинство пола, потому что пол может подняться до таинства лишь раз в жизни. Остальное, только игра, комнатный спорт…
Видите-ли, такие женщины творят свои законы. Это не ее вина, не в ее надменности дело, — виновата наша чувствительность. По физическим законам она принадлежит всему миру, а не одному человеку. Она никогда мне не принадлежала. Я был для нее лишь отголоском мира. Она никогда никому не принадлежала и не будет принадлежать, потому что она ушла в погоню за идеалом, которого даже она никогда не найдет. Она будет и впредь испытывать наши… наши качества и разбивать наши сердца. Из-за нее мужчины кончали самоубийством, и я сам серьезно задумался бы над этим вопросом, если бы не знал, что она считает самоубийство величайшей невежливостью со стороны мужчины.
Я предложил развод, но она отклонила, ссылаясь на то, что она боится быть одной. Мы тогда жили в Риме, и среди знакомых не предвиделось никакого подходящего мужа. Она просила меня оставить пока все в том же положении. Конечно, я с радостью согласился… Наконец, мы нашли выход из этой передряги. Мы решили, что она будет продолжать делать то, что (с таким успехом, — мягко сказала она) делала раньше, рискнет приключением. Если молодой человек окажется приемлемым, не сдержит торжественного обещания и зайдет к ней, ему придется поплатиться за свою слабость… Счастливый, несчастный юноша! Но я хотел гарантировать ей безопасность, ведь даже такие приключения могут сопровождаться неприятностями, и я взял на себя роль ее шофера на такие случаи, с самого начала до самого конца, — настаивал я. На что она, улыбаясь, ответила, что, вероятно, мне долго не придется ждать.
Так и вышло. Первые два раза я действительно ждал не долго, не больше часа. В обоих случаях несчастный молодой человек, хорошо поужинав, немедленно уходил, задумавшись над вопросом, почему такая недоступная женщина так свободно пригласила его. Первый раз это случилось в Вене, второй- в Париже. Ей было скучно до смерти, говорила она мне. Таким образом, не было повода для исполнения или неисполнения обещания; как видите, в этих двух приключениях дело не дошло до самой сути. Но в третий раз… С вами…
— Ну? — горячо спросил я.
— Ночь была очень, очень прохладная, — мягко заявил он.
Он молчал в продолжение нескольких долгих минут. Я напряженно ждал. Он наклонился ко мне и положил руку мне на колено.
— Вы простите мне дерзость, молодой человек. Его глаза загорелись ласковым огнем.
Мое молчание послужило ответом, и он продолжал:
— Я, вероятно, лет на двенадцать — тринадцать старше вас, разрешите мне дать вам совет в том, в чем я опытен. Никогда не старайтесь разыскать дом, в котором вы были несколько часов тому назад. Не надо. Я говорю это вам потому, что вы мне нравитесь, и потому, что я знаю, что она самая очаровательная женщина в мире. А если вы ей понравились, то она не только самая очаровательная, но и самая опасная. Она оказалась опасной для меня… Вы не сердитесь на меня за мою вольность.
Спокойные проникновенные слова висели некоторое время в воздухе. Он выдержал длинную паузу, встал и лениво вытянул руки. Прелестная улыбка озарила его худое лицо. В этом человеке, казалось, было много божественного ребячества.
— Вы знаете Трильби? — спросил он и прошептал:
Увы! Я знаю любовную песнь,
То грустную, то веселую…
Когда он пошел к дверям, я продолжал сидеть в кресле. Обстоятельства как-то устранили обычную вежливость. Я упорно смотрел ему вслед, желая встретить его взгляд. У самых дверей он обернулся и сказал: