Конечно, мое поведение не имеет оправдания, оно отвратительно. Вместо того, чтобы бежать, я делал все, что мог, чтобы заставить жену моего друга полюбить меня хоть на одну десятую того, как я любил ее. Обратите внимание, что моя низость не имела пределов: я не только прилагал все усилия, чтобы увлечь чужую жену, но и пользовался гостеприимством, как средством для достижения цели. Если бы я узнал, что мой сын делает нечто подобное в отношении своего друга, я бы без гроша выкинул его к черту. Впрочем, у молодого повесы не было бы такого оправдания, такого изумительного оправдания, как Консуэлло! Много говорено глупостей о «бескорыстной любви», о том, как мужчина продолжает любить женщину, несмотря на то, что его спускают с лестницы каждый раз, как он об этом заговаривает; вы понимаете, что я хочу сказать. Думаю, что большинство мужчин такие, как мы с вами; мы бы не могли бесконечно любить женщину, которая не отвечала бы на наше чувство и «отклоняла наши ухаживания». Как-никак все мы люди и, люби не люби, a если женщина долгое время отвергает мужчину, он в конце концов возвращается к своему клубу и коктейлям. Я все это говорю, чтобы объяснить вам, что Консуэлло по-своему была привязана ко мне, в противном случае я бы не любил ее так безрассудно. Конечно, она была привязана ко мне. Какая молодая женщина не будет любить молодого человека, обладающего не противной наружностью и имеющего заслуженную репутацию хорошего игрока в поло, и чуть ли не ученого (каким я был тогда), и окружающего ее ежеминутно трогательным и циничным вниманием, причем явно не претендующего на платонические ограничения что было бы естественно со стороны лучшего друга ее мужа.
«Я больше чем нравлюсь вам», — сказал я ей как то (с самомнением, свойственным мужчине, когда он наедине с женщиной, и знает наверняка, что она этого не расскажет другим), и она ответила, что мое внимание ее забавляет, льстит ей, что ей нравится, мол, манера быть влюбленным, — а «особенного» в этой манере было разве только мое подлое отношение к Тристаму! Впрочем, это было сказано значительно позднее, потому что, как я уже говорил вам, она была влюблена в своего мужа целых шесть месяцев, после чего изменилась не резко, а постепенно, ровно настолько, чтобы удержать его при себе, а самой снова начать обращать внимание на других молодых людей. Единственным же, другим «молодым человеком» на горизонте был я, и в моих глазах вполне очевидно горело отнюдь не чувство чистой дружбы, — как же? — Но, черт возьми, этого довольно для пролога!
Как видите, не было никакого пробела в моем воровском снаряжении; я выжидал и следил с такой хитростью, которую трудно было ожидать от рядового англичанина. Наконец, как-то днем, когда мы пили с ней чай, я сгреб ее в свои объятия и поцеловал.
Мой цинизм, если это был цинизм, диктовался моим знанием Консуэлло; я был влюблен, не идеализируя ее. Я ее действительно знал, знал, к какому типу женщин она принадлежала, какой тип мужчины ей нравился и при каких обстоятельствах. Я записал у себя в мозгу все ее предпочтения и наклонности. Бедная Консуэлло! Я точно знал, каких людей она находила скучными (это было уже тогда, когда ей надоел дом, и она стала искать развлечения). И если уж кого женщина находит убийственно скучным-так это друга мужа, который любит, но не смеет любить жену, потому что он друг мужа: причина как будто основательная для вас и для меня, но не для нашей молодой женщины, которая находит слишком для себя тяжелым тип добродетельного мужчины.
Таковы, разумеется, лишь некоторые очаровательные женщины, и мы, уважающие дружбу, не обращали бы на них внимание, если бы эти женщины не были самыми привлекательными. Большинство женщин, к счастью, питают глубокое уважение к мужской дружбе- но мы не говорим про большинство, мы говорим про Консуэлло, которая не была ни колдуньей, ни развратницей — ее вина и несчастье заключались в том, что у нее не было никакого задерживающего якоря в кодексе морали и приличий.
Вернемся к сущности (это всегда самая надоедливая вещь в рассказе, вы не находите?). Дело подвигалось вперед медленно. Казалось, она не любит меня «так» и, как большой художник в жизни, не хочет обманывать себя насильственной страстью, которую она уже испробовала с Тристаном, — тем более, что еще может прийти настоящая, всепоглощающая страсть. Мы сражались на рапирах, она трепетала, но оставалась невредима. Это была совсем особенная игра, с очень странными правилами и ограничениями, которую я изучал постепенно; Я играл как можно лучше, несмотря на мою убийственную серьезность. Но игра была нечестная, в ней не было правил, предусматривающих возможные случайности, которые делали одного из игроков беспомощным и обрекали его на проигрыш даже до начала игры. Игра была неправильна, потому что, как в игре со смертью, играли с неправильно распределенным грузом в бросаемых костях. Она просто недостаточно любила меня.
После этих первых шести месяцев, проведенных в домашней обстановке, что-то стало нарастать в Консуэлло, она стала меняться с каждым днем, она постепенно превращалась в то, кем потом стала в глазах всей заинтересованной публики — в «первую красавицу сезона». Теперь эти красавицы обычное явление: стоит только пойти к Ритцу во время завтрака, и вы увидите целую толпу тонких фигурок с овальными лицами; но неизвестно, кем или чем они руководят в наши дни, если не считать фотографов и репортеров. Но лет тридцать или сорок тому назад они были очень редким и удивительным явлением; их бывало не больше трех или четырех, и люди становились на скамейки вдоль Роттен-Ро, чтобы лучше их разглядеть.
И вот, Консуэлло начала превращаться в такую красавицу. Она так хорошо входила в новую роль, что только несколько, старых друзей, вроде меня, жаловались на происходившую в ней перемену. Ее отнимала у нас толпа жалких женщин и пустых молодых людей, которых не следовало бы никогда выпускать из школы. И уже тогда, в таком смехотворном возрасте, у нее создавалась репутация женщины, мимоходом разбивающей сердца… Тристам, конечно, совершенно не разделял ее взглядов и старался ее удерживать, но она улыбалась и просила его не глупить; тогда она еще не возненавидела его и нежно к нему относилась, как женщина иногда относится к покинутому любовнику, если даже он случайно ее муж. И вот, в это время неожиданного ее перерождения в «прекрасную миссис Кэрю» наши дела, понятно, оставались все в прежнем положении; а я из чина «единственного постороннего лица» перешел в толпу пресмыкающихся молодых людей, — а ведь я в то время был уж не очень молод! Может быть, мне оказывали немного больше внимания, чем другим; действительно, оглядываясь назад, я убеждаюсь, что так и было, но тогда я этого не видел и мне было очень тяжело. Таким образом, мы тянули месяца три, и я, наконец, потерял терпение. В те времена я был довольно спокойного нрава и мое терпение не сразу лопнуло, нет, негодование мое нарастало и бурлило опасных две недели или больше, а когда умерло- многое другое умерло вместе с ним.
Моя дикая любовь к Консуэлло умерла во время моей первой и последней вспышки из-за ее нерешительности. Нерешительность, как-же! Несчастный глупец, я не понимал, что она нерешительна потому, что недостаточно любит; она была полной рабой своих эмоций, и ее решение родилось бы в ту самую минуту, как и ее любовь, — несчастный, счастливый малый, кто бы он ни был или мог быть!
«Вы не умеете ходить в упряжке», — сказал я ей с горечью в первые минуты моего угрожающего душевного состояния. И, подумайте, я считал, что имею какое-то право брюзжать, потому что в последнее время она повторяла, что любит меня, — но воспоминание ее любви к Тристаму было слишком свежо, и, вспоминая, как беззаветно она любила его, она была не в силах слепо поверить в возможность повторения того же переживания.
«Оно кажется совсем таким же, а потому я думаю, что люблю вас», — сказала она так нежно, что я не мог обвинять Юпитера за то, что он сдержал свои громы. Если бы я подождал… Но я уже ждал и больше не хотел ждать.
В эти горькие две недели проходили последние фазы игры. Я настаивал на своем требовании «чего-то определенного» и я запугивал ее, испытывая настоящее жестокое удовольствие. Она была все-таки привязана ко мне, и ее поражало мое странное нежелание продолжать быть ее «половым ковриком» и расточать любезности, к которым я приучил ее. Это было единственным временем, когда я играл доминирующую роль; эти две недели, когда я завел ее в тупик и заставил ее постепенно согласиться с тем, что должно быть: «то или другое и что (лучшее оружие с такой женщиной) я уже дошел до той стадии, когда меня не очень огорчило бы „другое“. Она знала, что я закусил удила и собрался бежать, хотя бы мне пришлось остаться холостяком на вечные времена, — подумайте, я ведь серьезно уверял ее в этом. Я видел, что она была напугана неожиданным оборотом дела, но я совсем не уверен, что это был страх, a не милое притворство, потому что она была слишком благовоспитанна, чтобы позволить старому другу уйти, не высказав ему, что ей будет недоставать его присутствия, так страшно недоставать, мой дорогой».
Но страх или притворство, а все-таки никакое сожаление о том, что она теряет меня, не могло заставить ее уступить. А ведь в свое время она, вероятно, охотно пошла на это с каким-нибудь счастливцем в порыве страсти, и я понимаю ее: она искренно была убеждена, что каждый новый любовник — последний и послан судьбой…
Странный инцидент, о котором я вспомнил вначале этого длинного и скучного рассказа, произошел вечером в конце этих двух недель. В этот вечер я в последний раз говорил Консуэлло о своей любви. Следующий раз я встретился с ней спустя десять или одиннадцать лет… Тристам, Консуэлло, я и целая компания гостила у Порторлей. Последние десять дней я настолько потерял терпение, что забыл всякие предосторожности в моем преследовании Консуэлло, и Тристам впервые начал подозревать, что у меня было к его жене чувство сильнее дружбы. Она умоляла меня быть осторожнее, потому что, если Тристам разойдется, плохо придется кому-то, и отнюдь не Тристаму, — недаром он много выше и сильней, чем полагается быть человеку, склонному выходить из себя.