У него было только легкое подозрение, но оно могло быстро вызвать взрыв человекоубийственной ярости при малейшей случайности. Я не трус, но глупо играть дурака с такими людьми, как Тристам, а потому пятницу и субботу я действовал осторожно и умерил свой натиск. Все шло благополучно до воскресного вечера… Я не помню остальных членов нашей компании, исключая, конечно, участника инцидента, но и в отношении его не вполне уверен — тот ли это человек, о котором я думаю, потому что у меня не было возможности выяснить это сейчас объясню вам почему. Одним словом, тот, о ком я думаю, был такой же неопределенный молодой человек, как и я, и раньше я с ним никогда не встречался. Я бы не обратил на него внимания, если бы не угадал, что он влюблен в Консуэлло, но влюблен так безнадежно и беспомощно, как полагается скромному джентльмену.
Не знаю, знакомы ли вы с усадьбой Порторлей? Там есть беседка в двухстах ярдах западнее дома в конце узкой извилистой дорожки, неожиданно сворачивающей к самым дверям; она почти совершенно прячется в кустах сирени, которая в то время была в полном цвету. Как мне памятен запах сирени в этот проклятый вечер! В воскресенье я проснулся в состоянии хронического раздражения против упомянутого молодого человека. В течение дня я становился все беспокойнее и наконец, к десяти часам вечера мне как-то удалось заманить Консуэлло на лужайку, оттуда до беседки рукой подать — казалось огорченному легкомысленному человеку и протестующей, но беспечной молодой женщине! Мы там уселись, и между сигарными затяжками я вполне сознательно выложил ей все, что думал о ней: все, что я подавлял в себе в эти проклятые девять месяцев, прорвалось и, вопреки моим навыкам приличия, вылилось в самых грубых выражениях. Разрешите мне сказать, что грешные мысли сами несут в себе наказание; реакция бывает так сильна, что кончается все морем горьких слов. Моим наказанием было то, что я должен был высказать ей все в тот вечер; она слушала и казалась очень опечаленной. И, знаете, она и в самом деле была огорчена… Я дал себе волю и подло выложил ей все то горькое, гадкое, что только может мужчина сказать женщине; а она лишь слушала! Я не могу понять, почему она не встала и не ушла; я, может быть, пополз бы за ней тогда, может быть нет — не знаю.
Потом, под влиянием внезапной реакции, обычной при таких сценах, я начал брать все, что можно взять от женщины, стиснувшей зубы; все поверхностное, не имеющее цены; она даже не побеспокоилась «стиснуть зубы», и чем больше мои губы ласкали ее, тем насмешливее и недоступнее становилась она. Она сидела как кукла и позволяла мне мять ее сколько мне заблагорассудится, — но это было бесполезно, потому что, сколько бы я ни мучил ее и себя, я не мог стереть этой улыбки! Улыбки, символизирующей мою беспомощность, улыбки нежной, мягкой, но грустной: ей было жаль меня. Наконец, она спокойно сказала: «Если бы я любила вас, дорогой мой, если бы я могла любить вас, то теперь, наверное, разлюбила бы. Потому что, видите ли, хотя вы сделали все, что могли, хотя вы высыпали весь запас своих соблазнов ко мне на колени и так усиленно старались заставить меня полюбить вас, — несмотря на все то, и на то, что в окно светит луна, а сладкий запах сирени скрашивает этот душный уголок, я просто не могу, дорогой мой, настроить себя с вами достаточно романтично, чтобы ваши поцелуи были для меня волшебной сказкой. Это просто поцелуи, может быть, очень приятные в своем роде, но они ничего не означают. Ничего редкого, ценного. Все поцелуи, которые не кажутся волшебной сказкой, никуда не годятся… Я очень, очень огорчена (эта щека очень устала, попробуйте другую, мне говорили, что она не хуже), так как сознаю, что теряю. Из вас вышел бы прекрасный любовник. Когда-нибудь, когда ваше глупое сердце исцелится, другая, более счастливая женщина будет мне благодарна за то, что я научила вас любить и пробудила в вас эту смесь грубости и нежности, которая была бы так упоительна, если бы могла захватить меня! И после всех противных вещей, которые вы мне наговорили, приятно представить себе, что когда-нибудь кто-нибудь скажет обо мне доброе слово».
Что можно сделать с такой женщиной? С тех пор прошло больше двадцати лет, и я, конечно, за это время приобрел немалый жизненный опыт, и все-таки при таких обстоятельствах я был бы так же беспомощен, как тогда. Было бы довольно легко прекратить свое преследование, если бы она выказала духовное или физическое отвращение ко мне, но этого не было. Она покорно сносила мои поцелуи, хотя я только-что, в первый и последний раз в своей жизни, забыл всякую сдержанность… Как вдруг мы услыхали шаги по гравию дорожки. Уверенные шаги. Мы быстро отскочили друг от друга. Шаги приближались, для них могла быть лишь одна цель: конец дорожки и- открытая дверь! Только несколько секунд отделяло нас от катастрофы; мы ничего не могли поделать. Консуэлло лихорадочно приглаживала волосы. Было немыслимо встать и закрыть дверь, немыслимо и надеяться, что неожиданный гость повернет в конце дорожки: дверь была снята с петель, а шаги были шагами Тристама Кэрю, для которого закрытая дверь являлась бы лишней уликой… Мы слушали, затаив дыхание. Я только сейчас заметил свою смятую недокуренную сигару, которую хотел бросить на пол, когда вовремя спохватился, что ее растрепанный недокуренный вид послужил бы лишней уликой против нас.
Я увидал рядом маленькое окно с давно выбитыми стеклами. Шаги были теперь в пяти ярдах расстояния, и я благословлял извилистую дорожку, которая должна была скрывать нас от него, пока он не поравняется с дверьми… Консуэлло отрывисто и злобно шептала: «Мы должны разговаривать, дурак вы», — и начала о чем-то болтать, громко и спокойно. И вот… когда я поднял руку, чтобы выбросить сигару в кусты за окном, — снаружи, откуда-то снизу, протянулась другая рука, очень-очень осторожно, потому что между пальцами этой руки была сигара с длинным столбиком пепла. Я ничего не думал, у меня не было времени удивиться этому поразительному факту. Я выбросил свой окурок и осторожно взял сигару. Я знал, что означал этот длинный, нетронутый пепел! Как осторожно я с ним обращался, как старался донести сигару до рта! Я даже не видел, как исчезла таинственная рука, у меня не было времени подумать об этом… Консуэлло говорила, не переставая. Мы сидели на некотором расстоянии друг от друга. Я держал сигару как можно осторожнее и молил, чтобы пепел удержался еще секунду. Я передал спички Консуэлло и прошептал ей, чтобы она зажгла одну. Тристам был у последнего поворота, еще шаг и он очутится перед нами.
— Эй! — перебил я чепуху, которую болтала Консуэлло. — Кто бы это мог быть?
В это время Консуэлло зажгла спичку, а на пороге остановился человек-великан. Зажечь спичку было необходимо, потому что пришедший стоял спиной к лунному свету, и мы не могли его разглядеть; зато он при свете спички мог увидать мой прекрасный сигарный пепел! Но я был зверски перепуган. В этом тусклом свете лицо Тристама не было гневным, взгляд не был диким, но каким- то тяжелым и мрачным. Такие вещи трудно выразить словами. Он не был мелодраматичен, он был холоден, слишком холоден. Его глаза остановились на мне, а не на ней.
— А, Тристам, — наконец сказал я.
С вспышкой настоящей гениальности Консуэлло подхватила:
— Пожалуйста, не просите его присоединиться к нашей веселой компании, потому что он, кажется, сильно не в духе и может с досады испортить ваш сигарный пепел. Это было гениально в такую опасную минуту. Это выбило почву из под ног у Тристама, на лице его отразилось удивление — он заметил мою сигару! Минута проходила. Длинный столбик сигарного пепла и даже короткая любовная история — несовместимы, — это ясно самому подозрительному уму, а Тристам, слава небу, бывал иногда удивительно прост.
Я поднял сигару.
— А, черт! — воскликнул я. — Пепел, наконец, взбунтовался.
— Так и есть, я говорила, что он испортится! — беспечно бросила Консуэлло. — Но ведь я даже не коснулся его… запротестовал Тристам, и мы оба вздохнули, впервые после того, как услыхали шаги на дорожке…
Вот и весь инцидент, и вы меня простите, что я так утомительно долго рассказывал его. Тристам, она и я просидели с полчаса в беседке, разговаривая довольно принужденно, но мирно. Было ясно, что он потерял веру в меня, что нашей дружбе конец, что его подозрения не улеглись. Но в данную минуту придраться было не к чему. Что удивительного, если Консуэлло, как известно, мой старый друг, посидела со мной в беседке, пока я выкуривал свою послеобеденную сигару? После этого другой случай не мог представиться, так как за те полчаса я понял, что Консуэлло не для меня, что без всякой пользы для себя и для кого бы то ни было я строю из себя дурака, и, собрав последние силы, я решил бежать на другой день рано утром. А потом, как я уже говорил, я не видел ее лет десять, да и то встретился случайно…
Когда мы сидели в беседке, я, конечно, не мог выяснить, кто был тот молодой человек, что подслушивал под окном и выручил меня с такой удивительной находчивостью. Это было продумано им поразительно ловко. Как он до этого додумался! А еще удивительнее, что это сделал тот маленький хам, он, конечно, был хамом, иначе он бы там не сидел. Это не мог быть никто иной, как только молодой человек, влюбленный в Консуэлло. Он, вероятно, заметил, как мы с ней пробрались в сад, и последовал за нами до беседки, уселся в кустах под окном, слышал каждое наше слово и спокойно покуривал сигару, бесценную сигару! Когда он услыхал шаги по дорожке, у него хватило сообразительности угадать, что климатические условия в беседке могут стать очень нездоровыми, и, поддавшись благоразумному порыву, он сделал то, что сделал, и — исчез. На другой день я его не видел, потому что уехал с первым поездом. Что можно было сказать?
Он был хам и джентльмен, вот и все… Мы свернули в Клардосстрот и поравнялись с моим домом. Когда он окончил рассказ, я взял его под руку.
— Вы не правы, считая его хамом, — сказал я, он не последовал за вами к беседке. Он находился там за добрых пять минут до вашего прихода. Он, глупец, хотел выбрать самую безупречную ветку сирени для самой красивой и небезупречной женщины в мире. А она неожиданно появилась, с тем ужасным молодым человеком, который крутился около нее целый день, ну… тогда он сел на землю под окном, проклиная жизнь, проклиная женщин, и курил сигару. Я остался не для того, чтобы подслушивать; просто, я был слишком зол, чтобы двинуться с места. Видите-ли, она обещала встретиться со мной в беседке в десять часов вечера…