— Ну что, ребята, нормально?
И действительно, кто-то тотчас отозвался в темноте хриплым басом:
— Порядок, доктор!
И оттого, что он не ошибся и что его узнали по голосу, он засмеялся от удовольствия.
Он стал искать причину этой радости. И ясно вспомнил миг, когда это в нем началось. Нет, не тогда, когда он бросился к Семенову. И не тогда, когда услышал его благодарный шепот. Нет! Это началось в тот миг, когда он увидел паренька, который остался рядом с Семеновым под качающейся, готовой ежесекундно сорваться громадой, остался только ради того, чтобы быть рядом, чтобы держать его за руку. Да, да, именно это рукопожатие и было так прекрасно, ибо оно было бесполезно! Вот что его озарило.
Как только он вспомнил и понял, волнение, охватившее его, сразу улеглось. Он почувствовал, что очень устал. Пришли мысли о том, что амбулатория тесна и плохо оборудована и что надо бы съездить в область, выпросить денег и штаты, и что хорошо бы раздобыть новую мебель, какую он видел в областной больнице.
В клеть сверху ворвалось горячее, живое солнце, в открытую дверь стволовой будки от тайги повеяло острым, свежим запахом можжевельника.
Носилки понесли к машине.
НЕБЛАГОДАРНОСТЬ
От знакомого стука в дверь сердце у Кати оборвалось. Господи, значит, она все-таки надеялась, что Валерий не придет, что все само обойдется и устроится! Она представила себе лицо, с которым он сейчас войдет, и от мучительного стыда за него ей захотелось зарыться головой под подушку, исчезнуть. Валерий вошел как ни в чем не бывало.
— Угостишь чайком? — привычно сказал он, подсаживаясь к столу и вынимая карманные шахматы.
Катя, страшась взглянуть ему в глаза, стала наливать чай. Валерий высыпал в горсть фигуры, принялся методично вставлять их в гнезда. Катя подала чашку, подвинула сахарницу. Он аккуратно опустил кусочек сахару, бесшумно помешал. Положил ложечку на блюдце.
— Мой черед белыми. — И осторожно переставил королевскую пешку.
Катя машинально взялась было за фигуру, но уронила руку, отвернулась.
— Ну? — сказал Валерий.
Голос Валерия прозвучал жестко. Лицо его было бесстрастно, губы плотно сжаты. Мужественное, суровое, красивое лицо.
— Это что, демонстрация?
— Я… я не понимаю тебя, Валерий… — прошептала Катя.
— Два дня, как появилась статья в многотиражке. Два дня я ждал, что зайдешь, позвонишь…
— Не могла я. — Катя виновато опустила голову.
— Конечно, это ведь не в кино, не на лыжи! — криво улыбаясь одним ртом, проговорил Валерий. — Прийти к человеку, когда у него неприятность, — не развлечение. Но я рассчитывал на твою память. Те, кто писал статью, меня не знают. А ты! Или ты уже забыла?
У Кати перехватило горло. Нет, она ничего не забыла! Она отлично помнит то ужасное утро, вскоре после своего приезда сюда на работу, когда сгорел трансформатор…
…Снаружи о мокрое стекло безнадежно билась ветка березы с грязно-желтыми листьями. Катя в пальто и шляпке, как ее настиг телефонный звонок Сергея Ивановича, сидела посреди комнаты на стуле, уронив руки, и неотрывно смотрела в окно. А в ушах все звучал сухой, официальный голос главного энергетика, разом отрезавший ее от работы, от людей, от жизни: «Вы отстраняетесь от работы до конца расследования». В сотый раз Катя мысленно перебирала все обстоятельства, все возможные причины аварии — вины ее не было. И все-таки было непереносимо больно и стыдно. Самое неприятное в ее переживаниях было чувство вины без вины. Потому что трансформатор все же сгорел Потому что шахта из-за этого простояла почти сутки. И потому еще, что эти дни во всех углах и домах поселка, обсуждая аварию, люди, конечно, повторяют одно и то же: понятное дело, бабе доверили такой участок!
Ветер донес от ствола шахты продолжительный звонок — пошел на-гора́ уголь. Звук этот пронзил сердце. Катя вскочила, схватила с полки какую-то книгу, стала листать, не видя.
Баба! С этого началось, когда нынешней весной она приехала сюда по распределению и сидела в приемной начальника шахты. Путевку ее секретарша давно передала начальнику. То и дело в кабинет торопливо входили разные озабоченные люди. А ее все не вызывали. Из-за тонкой двери доносился гул голосов. И она разобрала кем-то громко и сердито произнесенную фразу:
— С ума они спятили в управлении — энергетиком на шахту прислать бабу!
Потом ее пригласили в тесный прокуренный кабинет с обшарпанным столом и разными стульями. От обиды и волнения у нее туманилось в глазах. Мужчины сидели и стояли потупившись. Начальник, не глядя, пожал руку, указал подбородком:
— Главный энергетик. Покажет участок. Сергей Иваныч, устрой там с квартирой что надо.
Сейчас, вспоминая это ужасное «отстраняетесь», сказанное только что Сергеем Ивановичем, Катя думала о том, что этому человеку, задавленному заботами на работе и дома — у него недавно умерла жена, и на руках остались три сына, — совсем не до нее, он, может, и не хотел обидеть… Да и не только ему, всем здесь, кажется, было не до нее.
Катя зажмурилась. И так ей захотелось открыть глаза и увидеть себя дома, рядом с мамой, увидеть ее веселые глаза. И чтобы за окном не глухая синяя стена тайги, а солнечная рябь Оки с озорными гудками пароходов, с белыми бурунчиками от юрких моторок, с тенистыми яблочными садами на высоком берегу…
В дверь твердо и деликатно постучали. Катя зло подобралась и вызывающе, рывком отворила дверь.
— А чаем тут угощают? — радостно сказал он, не переступая порога.
В сумрачной комнате будто посветлело от его выгоревших волос, от ярких синих глаз, от плечистой фигуры, дышащей здоровьем и силой.
Это был начальник смены Валерий Троицкий. Он окончил институт года на три раньше Кати и проживал холостяком в том же доме, этажом выше. Катя видала его только на планерках, где он иногда выступал, кратко и толково. Что-то, однако, отгораживало Катю от него. Катя постоянно сомневалась в себе. Люди, в которых она обнаруживала склонность к сомнениям, были ей понятны и казались ближе. А Валерий с его непоколебимой уверенностью в каждом своем слове, в каждом движении был точно какой-то другой породы.
— Плитка перегорела! Куда пойти, если не к энергетикам? — сказал он, входя наконец в комнату.
Только тут Катя заметила в руках у него кусок копченой колбасы в бумаге и булку. В ней заговорила хозяйка, и она принялась накрывать на стол.
— Вот спасибо, привык перед сменой чайку похлебать! — приговаривал он, как-то особенно аппетитно откусывая и запивая.
Вначале Катя ежесекундно ожидала насмешки и оскорбления. Но он так просто и прямо спросил:
— Небось переживаете из-за аварии? Конечно, неприятно. Я знаю, после института первая неприятность на службе как катастрофа. Но все знают: вы тут как ворона в суп! А расследование — формальность. Отчитаться-то надо, что меры приняты.
И внутри у Кати пружинка распустилась. А когда он в восторге закричал: «Крыжовенное варенье! Ура! Сто лет не ел!» — она и вовсе повеселела.
— Мама прислала. Из нашего сада.
И вдруг поняла, что еще не ела и ужасно голодна.
Прошло несколько дней. Валерий наведывался то одолжить сахару, то вернуть. А когда при разборке сгоревшего трансформатора в масле была обнаружена обугленная тряпка, Валерий прибежал к ней с этим известием, запыхавшись, радостно барабаня в дверь и крича еще с площадки:
— Все! Конец! Тряпка! Эта тряпка всем рты заткнет!
Действительно, причина аварии определилась: горящая тряпка попала в масло через вентиляционную трубу. Не раз на планерке говорилось о том, что выходное отверстие нужно огородить, закрыть решеткой. Катя дважды писала докладную. Руки у начальства не доходили…
— Кто же это мог сделать?! — ужаснулась Катя. — Нечаянно или нарочно?
— Ну, забота не ваша! Пусть следователь тут себя покажет! А то подумаешь — заслуга: свалить на девчушку, засудить и отчитаться! Пусть теперь попотеет!
Валерий радостно хохотал. А Катя подумала, что, в сущности, он ей единственный друг. Она должна это ему сказать. И, преодолевая смущение, краснея до слез, заставила себя смотреть ему в глаза, когда произносила:
— Я никогда не забуду, Валерий… Один, когда все, когда никто…
— Да уж верно, друзей узнаешь в беде! — с удовлетворением сказал Валерий, потирая руки.
Катя помнит, что в тот миг ей почему-то стало не по себе. То ли жест этот ей был неприятен, то ли в словах его был какой-то второй смысл… Она не успела задуматься.
— Катя, у вас же двойной праздник! Отметим завтра седьмое ноября, как полагается. Лыжная прогулка! А? Снег отличный. Места покажу сказочные. Горки — на любой вкус.
— Ой, я же плохо катаюсь! — радостно воскликнула Катя. — И ни ботинок, ни лыж!..
— Достану, все достану! Какой размер ноги? Тридцать семь?
— Тридцать пять, — смутившись, сказала Катя и поджала ноги под стул.
— А-а… — тоже почему-то смутившись, протянул Валерий. — Ну, так я с утра зайду, часов в восемь.
Едва он ушел, позвонил Сергей Иванович и веселым голосом как ни в чем не бывало сказал:
— Дронова, насчет тряпки слыхала? То-то… Надоело дома сидеть? Ладно уж, завтра празднуй. А восьмого выходи на дежурство.
Еще многие звонили ей и каждый спешил сообщить об этой злополучной тряпке. И шутили. И смеялись. И поздравляли. И было понятно, что они стыдятся за себя и просят прощения.
Катя думала, что не заснет в ту ночь. Но едва прикоснулась щекой к прохладной подушке, как почувствовала, что засыпает впервые за много дней с легким сердцем.
А седьмого ноября наступил тот день, о котором она долго потом вспоминала то с радостью, то с болью.
Проснулась разом, точно сквозь закрытые веки ослепило солнце. Но солнца в комнате еще не было. Только за окном на светло-синем небе четко рисовалась черная ветка березы и на ней горсть розового снега. Вскочила, умылась ледяной водой. Приготовила чай. И откровенно радовалась, что готовит на двоих. И дивилась этой радости.