Она окаменела. Даже дышать перестала.
— Не хотите говорить! Гитлеру помогаете?
Она неожиданно заплакала, беззвучно, не сводя с него мокрых глаз. Потом зашептала горячо и сбивчиво:
— Наши! Год целый! Там внизу мост взорван. Там будут ремонтировать. Скоро. Как же Федор Лукич? Никогда ни словом! За что?
Он нахмурился.
— Ну и вы ему ни полслова. О таких делах не разговаривают! Даже с родным отцом!
И он ушел, коротко и буднично кивнув. А она долго не могла отвести глаз от порога, где только что стоял советский офицер, с тремя квадратами на петлицах, с автоматом на груди. И это было как сон.
Вернулся отец.
— Ну и музыка…
— Что?!
— Все еще стреляют… Господи, кто-то там му́ку принимает! Освободи стол, Маша, табачку покрошу. Спасибо, табачку люди дали… — Он уселся за стол, стал рубить ножом табак. — Ох-хо-хо!.. Пошла бы за Федора Лукича, Маша, я б тут спокойно пересидел, видишь, люди не оставляют… Что молчишь, Маша?
— Думаю.
— Думай, дочка, думай. Он человек осторожный, со всеми в ладу. На вокзале служба спокойная, сытая. С ним не пропадешь.
— Может быть, может быть…
Что-то новое, радостное было в ее тоне. Старик внимательно поглядел на нее, вздохнул:
— Слава тебе, господи!
Ночью после дождя в лесу партизану неуютно: холодно и сыро. Ляжешь у костра — один бок греется, другой стынет. Уснешь — совсем замерзнешь. Да и тревожно в первую ночь в незнакомом лесу. Так и проворочаешься всю ночь. А то еще нужно поправить впросонках костер, сменить товарища на посту…
Всю ночь в лагере слышались шорохи, тихие разговоры, движение.
У рации возились девушки Соня и Вера — утром нужно выходить на связь. Подсвечивая фонариками, они что-то ладили, подкручивали. Переговаривались.
— Интересно, будем мы когда-нибудь воевать? — сказала Соня.
Голос у нее низкий, с хрипотцой. Фонарик подсветил коротко, под мальчишку остриженные золотистые волосы, безбровое лицо со вздернутым носиком.
— Радистам все равно не придется как другим. Нас будут охранять и прятать. — У Веры голосок певучий и вкрадчивый. Черные волосы до плеч. И раскосые глаза загадочны — никогда не поймешь, что у нее на уме.
— Иждивенки мы! Противно, — не унималась Соня.
— Каждому свое. Мы женщины.
— Жалею, что родилась бабой! Одни юбки чего стоят! И всем обуза.
— Тебе девятнадцать стукнуло, а рассуждаешь как ребенок. Женщина в армии — сила.
— Знаю я эту силу — чужих мужей отбивать!
— Во-первых, в армии не одни мужья. А во-вторых, ты знаешь, что женщина может заставить мужчину совершить такой подвиг — все ахнут!
— А если у него жена дома?
— Подыщи холостого.
— Перестань болтать!
— Ой, взорвешься! — Вера тихо засмеялась. — А вот ты увидишь, Сонька, какой подвиг ради меня совершит один человек. Увидишь!
— Ну и очень хорошо, — проворчала Соня, — и ложись спать. У тебя сеанс скоро.
— Не хочется спать…
— Рука будет дрожать.
Девушки стали укладываться, кутаясь в короткие телогрейки. Лейтенант Сочнев бродил по ночному лагерю. За ним как тень Гриць Очерет. Не спалось Сочневу, он ощущал на себе почетный груз ответственности командира, пусть временно, пусть только на эту ночь, пока не вернулся с железной дороги Базанов, но все равно от этого груза радостно частило сердце, в голове была легкая ясность, и один за другим возникали дерзновенные планы…
— Гриць, кто это там под деревом окопался?
— Фельдшер Птицын.
— Целый блиндаж! Ну, герои!.. Где Митя?
— Та биля костра ж. Бачьте, сунув ноги в огонь — сапоги аж дымятся!.. И спить як немовлятко якесь…
— Оттащи его подальше от огня… Набрал Базанов детей в группу! Я так понимаю: или грудь в крестах, или голова в кустах. Верно?
— Точно, товарищ лейтенант.
— А с кем тут воевать?.. — Он глубоко вздохнул. — Пошли Мирского на пост — время!
На посту, куда Мирский пришел сменить Груздева, черные тени и лунные блики неподвижны до одурения и вязкая тишина оглушает, здесь всегда особенно хочется спать.
— Иди к костру отдыхать, Груздев, озябнешь.
— Не хочется. — Груздев сладко зевнул. — На посту вдвоем веселее.
Мирский устроился рядом с ним, подтянул колени к подбородку и стал бороться с дремотой. Тишина. Мирский покосился на притихшего Груздева, с надеждой спросил:
— Не спишь?
Тот невразумительно хмыкнул. Мирский совершил над собой некоторое насилие и воспринял это как согласие поговорить.
— Ты кто был до войны?
— Биолог, — не сразу ответил Груздев, не открывая глаз.
— Дарвин… Брем… Детство! Женат?
— Ага.
Мирский задумался и упустил какое-то мгновение — Груздев уже захрапел. Мирский ухватился за последний шанс:
— Счастлив?
— Ммм…
— Я спрашиваю, с женой счастлив?
Это произвело неожиданное действие: Груздев сел и ответил свежим и бодрым голосом:
— Она меня любит.
— Хорошая!
— Красивая.
— Что заставляет молодых ребят вроде нас с тобой прыгать с парашютом в тыл, скрываться в лесу, взрывать поезда?
— Если тебя хватают за горло, так ты не задаешь вопросов, а даешь в зубы!
— Ну, да, да, благо тому народу и так далее. Еще Толстой сказал. Непротивленец Толстой! Вот и мы с тобой… Ведь это странно. Ударить! Убить! Противоестественно. А сейчас мне это представляется самым прекрасным, святым… Подумай, во время войны люди делают то, что им совершенно не свойственно. Ты чем занимался в биологии?
— Разведением окуня.
— Вот видишь! — Мирский пришел в восторг. — Разведением окуня! Ведь это жизнь! А в газетах, когда пишут о том, что защищает наш солдат, вечно про одни березки… Белые березки, кудрявые березки… А я вот вырос в степном местечке и, пока не поехал в Москву в институт, порядочной березы не видел. Знаешь, Груздев, я мечтаю написать книжку о нашей войне. Пусть у меня не хватит таланта, чтобы как Толстой. Но чтобы правда была. Чтобы там было все наше самое сокровенное… — Мирский даже задохнулся от этого признания. Мечту эту — мечту стать писателем — он ревниво скрывал от всех. И вдруг так сразу сказал человеку, с которым знаком две недели, о котором почти ничего не знает.
Груздев очень долго молчал. Потом задумчиво сказал:
— Человека трудно понять.
— Окуня легче?
— Мы с женой разные люди, вот в чем цело. — Груздев снова улегся, съежился. — Сова кричит… Ей хорошо кричать, весь день дрыхнет…
— На мою плащ-палатку, завернись.
Груздев закутался в плащ-палатку, подобрал под себя углы, затих. Мирский с волнением ожидал от него дальнейших признаний, ему казалось, что сейчас приоткроется ему нечто удивительное в душе Груздева. Но Груздев только попросил сонным голосом:
— Ну-ка давай на ночь стиховину какую-нибудь…
Мирский, который в тот год был влюблен в Багрицкого, начал с воодушевлением:
Я в этот день по улице иду…
На крыши глядя и стихи читая.
В глазах рябит от солнца, и кружится
Беспутная, хмельная голова…
Но тут Груздев снова захрапел. Мирский вздохнул и продолжал читать стихи для одного себя, беззвучно.
Сочнев подошел к радисткам. Вера подняла голову.
— Товарищ лейтенант, не мешайте спать.
— Так я думал…
— Думать не ваше призвание. Какая холодная ночь!..
Сочнев рванул с плеча куртку.
— Прикройте ноги — согреетесь.
— Это все, что вы можете предложить?!
— А чего вам хочется?
— Глоток вина!
— Где ж взять?
— А я и так знаю, что вы из-под земли не достанете! — Смеясь, она спрятала голову под телогрейку и что-то прошептала Соне, они обе прыснули.
Через несколько минут Сочнев, разбудив Митю, распорядился:
— Дуй по-пластунски к фельдшеру, бери фляжку со спиртом — только чтоб не разбудить! Всем выдать по сто грамм. Понял?
— Ты же помнишь, перед нашим выходом сюда товарищ комиссар предупреждал…
— Разговорчики! — Сочнев презрительно усмехнулся. — Утром, может, бой! А вы тут собственной тени боитесь! К тому же… люди замерзли…
Митя в растерянности оглянулся и увидел расплывшуюся физиономию Очерета.
— Не лякайсь, Митя! Сто граммов! О це командир! Отец ридный! Митя, ты мужик або баба?
Последнее замечание окончательно лишило Митю мужества, и он пополз к спящему Птицыну за фляжкой.
Первые сто граммов Сочнев поднес Мите, как герою торжества. Митя ухарски выпил залпом, выпучил глаза и угрожающе посинел. Наконец он перевел дыхание, жалко улыбнулся и закричал:
— Гитлер капут! Ура-а!..
— Гуляй. Митя! Вместе будем фрицев бить, вместе водку пить! Разбудить медицину! Поднести медицине!
Митя подполз к Птицыну и залаял у него над ухом. Тот вскочил, схватился за маузер.
Очерет радостно завопил:
— Бережись! Медицина клизму заряжает!
С поста прибежал Мирский:
— Товарищ лейтенант, на посту очень слышен шум в лагере.
— Ну и что? Ты на посту?
— На посту.
— Ну и стой. Привыкли прятаться. Пускай Гитлер от нас прячется!
— Что тут у вас происходит? — удивился Птицын.
Сочнев подмигнул окружающим:
— Ребята в лесу трофейную водку нашли… Митя, поднеси ему.
— Вот здорово! — Птицын потер руки, причмокнул и с аппетитом выпил. — Хорошо! А то озяб…
— Ну как?
Птицын щелкнул пальцами.
— Градусов пятьдесят, шестьдесят…
Очерет аж застонал:
— Ой, не можу!.. Признав свояка!..
Птицын с подозрением оглядел хохочущих товарищей:
— Откуда здесь в лесу водка?
— Из-под земли достали! — громко сказал Сочнев, чтобы все слышали. — По желанию одной прынцессы. Сейчас и ей поднесем…
— Моя фляжка! Свинство! Как не стыдно! Хамство!
— Сам же пил, — засмеялся Сочнев.
— Командиру отряда доложу! В Москву! Вернемся с операции — под суд!
Сочнев поскучнел:
— Ладно, брось.
Но Птицын рассвирепел:
— Брось?! А тебя ранят, чем раны обработаю? Куда скальпель положу?