Старик еще из сеней закричал обрадованно:
— А я издали повозочку-то признал!
— Как там с ремонтом, Владимир Степанович? — спросил Федор Лукич, приподнимаясь и почтительно пожимая ему руку.
— Видимо, к вечеру кончат. — Старик подошел к рукомойнику, стал мыть руки. Бросил через плечо: — Охрану выставили, не подступиться.
Маша нарочито медленно прошла в сени, повозилась там. Сказала оттуда:
— Обедайте. А я… я к чаю смородины нарву… — Не спеша вышла из дому. И только когда убедилась, что в окно не увидят, побежала к лесу.
Она хорошо знала направление. Не раз в сумерках стояла она на опушке и с тоской слушала далекие шумы лагеря, иногда тихую песню.
— Стой! Кто такая?
Близко перед глазами дуло автомата. Пропотевшая у лба, выгоревшая пилотка, звездочка. И курносое, совсем мальчишечье лицо.
Ее не провели в лагерь, Базанов вышел к посту. Вышел чужой, настороженный. На известие об окончании ремонта будто вовсе не обратил внимания. Выговорил ей строго и недовольно:
— Ведь предупреждал: сюда идти только в крайнем случае.
Она сразу обозлилась:
— Для меня самый крайний. Пришла спросить, кто вы такой.
— А вы не догадываетесь!
— Вы меня обманули. Федор Лукич вас в глаза не видал.
— Ну и что?
— А то, что теперь не верю ни единому вашему слову. Может, вы у немцев служите? Или отсиживаетесь тут с оружием, сами себя охраняете. — Ей захотелось сделать ему больно. — Села кругом сжигают вместе с людьми, а вы тут песни распеваете…
— Это вы говорите?! Сидите под крышей и ждете, когда жених в город повезет… Удирайте, пока не поздно! Здесь жарко будет — не поздоровится! Живет рядом с фашистской сволочью, пальцем не пошевелила и смеет мне говорить… Вы зачем сюда пришли — прикинуть, кто сильнее, где безопасней? Чья возьмет? Уезжайте! Без вас обойдемся.
— И я обойдусь! — сказала она и отвернулась.
Но не ушла. Базанов видел, как она украдкой вытирает слезы. Неловко тронул ее за локоть.
— Будет. Сама напустилась…
— Почему вы сразу не сказали… все… про себя?..
Он улыбнулся:
— Откуда ж мне знать, кто вы такая, чем живете, о чем думаете?
Она повернула к нему лицо с дорожками слез на широких скулах. Совсем по-детски шмыгнула носом.
— Война эта проклятая заставила людей не доверять друг другу!
— Вы и теперь не верите мне, Маша?
Тогда она заговорила о главном, из-за чего пришла:
— Не могу больше… Не могу так, одна… И ничего, ничего своими руками. Дайте задание, поручите мне… Пожалуйста, я прошу вас!
Базанов помолчал. Снял фуражку, пригладил волосы. Смахнул сосновую иголку с рукава. Кашлянул. Наконец решился:
— Постарайтесь разузнать, когда будут пропускать первый эшелон. Может, через вашего этого… Федора Лукича? Ведь он где-то на железной дороге у немцев служит… Нам бы хоть за несколько часов. Лучше, конечно, за день. Как удастся. Но имейте в виду: узнает Федор Лукич о нас — донесет немцам. А усилят охрану — к дороге не подойти.
— Федор Лукич такого не сделает!
— Донесет, будьте покойны.
— Он честный человек!
— Ну да, честно на немцев работает… Так как же?
— Я сделаю все! — Она так боялась, что он опять перестанет ей верить. — А вы придете?
— Завтра.
— Как всегда?
— Как всегда.
— Так я пойду, а то хватятся в доме…
Когда затихли ее шаги, Митя глубоко вздохнул:
— Товарищ старший лейтенант, а вы заметили? На меня она ноль внимания!
— Заметил! — ответил Базанов, думая о другом.
То, что решающий час близок, в лагере понимали все. Базанова ждали, собравшись у костра тесной кучкой, в напряженном молчании. Он набросал на клочке бумаги радиограмму, передал Соне — зашифровать, отстучать в отряд. Груздев вытащил из вещевого мешка тол, разложил на солнышке. Базанову с самого начала показалось, что взрывчатки мало, хоть они и забрали все, что оставалось в отряде. Тогда же посоветовался с лейтенантом:
— Если тяжелый состав, Сочнев… у тебя опыт. Свалит паровоз?
— Как заложить! — таинственно ответил лейтенант.
Осматривая как-то окрестности лагеря, Базанов обнаружил неразорвавшийся снаряд. Теперь он послал двух человек за снарядом. У костра из черного корпуса выплавляли тол. Базанов без устали сновал по лагерю — подойдет к одному, к другому, поглядит, потрогает смазанный затвор, проверит зеркало ствола на солнышко, пойдет дальше. Подсел к Сочневу, который разобрал и разложил на белой тряпке свой пистолет.
— Слушай, какой порядок у немцев на дороге?
— Нормальный порядок.
— Перед проходом такого важного поезда проверяют путь?
— Бывает.
— А порожняк пускают?
— Когда как.
— Ты три эшелона подорвал, должен знать.
— Посмотришь, как я четвертый подорву, тоже узнаешь.
Базанов внимательно поглядел на него. Сочнев тщательно навертывал на шомпол тряпочку, весь был поглощен этим делом.
— Понятно, — сказал Базанов и отошел.
Через несколько минут Базанов собрал всех. Сочнев, понимая, что теперь наконец он становится главным героем, подошел последним, с выражением полной незаинтересованности.
Базанов выждал, что-то обдумывая. Склонив голову набок, неожиданно сказал:
— Главная задача, товарищи, — достать продукты. Продукты у нас на исходе.
Все растерянно молчали. Наконец Сочнев произнес, ни к кому не обращаясь:
— Продукты у немцев есть.
Базанов, также не глядя на Сочнева, спокойно продолжал:
— Продукты нужно достать тихо. Мирно попросить у населения. И подальше отсюда.
— Мирная экспедиция! — насмешливо прокомментировал Сочнев.
— И сейчас же. У нас одна ночь в запасе. Одна ночь.
Сочнев посвистал:
— Главное дело — об харчах позаботиться!
— Потому что неизвестно, сколько времени придется сидеть в кустах и ждать и сколько потом отходить и прятаться! — обратился наконец прямо к Сочневу Базанов.
— Героический план! А мину хоть будем закладывать, товарищ старший лейтенант?
— Будем, товарищ лейтенант!
Они объяснялись теперь только друг с другом. Базанов тихо и сдержанно, Сочнев громко и вызывающе.
— Будем, товарищ лейтенант. Мину перебросим на дорогу сегодня же ночью. После и близко подойти не удастся. А заложим, как только немцы проверят путь и успокоятся. Понятно?
— Ну вот что! — решительно сказал Сочнев, расправляя складки на гимнастерке и пристукнув каблуком по корню. — Надоело резину тянуть. Мое дело обеспечить главную задачу. Мне в помощь — одного Очерета. С остальными обеспечишь прикрытие. Действовать буду по обстановке. Понятно?
Наступила жуткая тишина. Но взрыва не последовало. Базанов подумал, подумал, кивнул головой. Потом медленно проговорил:
— Очерета? Нет. Очерет нужен для другого… Очерет пойдет со мной.
— Вот ты как, товарищ Базанов! — с отчаянной веселостью сказал Сочнев. — А мне все равно! Кого хочешь давай. Даже Митьку!
Митя, только что сменившийся с поста, вскочил, покраснел до слез:
— Что значит «даже»! Хуже всех? «Даже»!
Но Базанов сказал, что Митя, пожалуй, действительно подходит, что он отлично умеет поговорить с людьми и будет сопровождать Сочнева. И Митя, успокоившись, ответил с положенной солдату суровой скромностью:
— Есть, товарищ старший лейтенант!
— Постой, постой! — подозрительно сказал Сочнев. — При чем тут «поговорить с людьми»? Базанов!
— А как же! Культурно надо.
— Да ты куда меня посылаешь?
— Как куда? За продуктами. На хутор. Пятнадцать километров. К утру вернетесь. Очерет! Пойдем-ка мину посмотрим… — И Базанов вразвалочку пошел к костру, где плавили тол.
Сочнев побелел, ничего не сказав, негнущимися ногами пошел к месту, где только что чистил пистолет, и долго, бессмысленно смотрел на разложенные на тряпке части.
Подошла Вера, тихо запела:
— Пожалуйста, принесите мне из деревни меду, я так его люблю!..
Сочнев зашатался как пьяный:
— Я тебя пристрелю!
— Нужно же прежде собрать пистолет!
— Уйди! Уйди! Ведьма!
Подбежал Митя:
— Что прикажете взять с собой на операцию, товарищ лейтенант?
— Кошелку! — завопил Сочнев, в неистовстве швыряя пилотку наземь. — Кошелку, к чертовой бабушке!
Поздним вечером, когда улегся ветерок, и лес притих, и на черном небе засветились звезды, к домику обходчика подошли Базанов и Очерет. На крыльцо тенью скользнула Маша.
— Ну?
— Немцы за мостом в селе ночуют. По всему, утром будут проверять путь. Верно, порожняк пропустят. Заходите, отца нет. Дежурит на дороге, в охране.
— Вы не передумали, Маша?
— У вас есть фонарик? Посветите сюда.
— Что это?
— Мой комсомольский билет.
В кружочке яркого света на мгновение четко выступил профиль Ленина. И снова темнота.
— Маша, этот сверток нужно заложить под рельсы. Замаскировать.
— Понимаю.
— Нужно не просто рвануть. А рвануть в нужный момент. Дернуть за шнур.
— Понимаю.
— Значит, я должен находиться где-то поблизости. Видеть состав своими глазами.
— Понимаю.
— А лес по обе стороны вырублен. И охрана. По всей линии костры жгут, согнали мужиков… Не подойдешь.
— Я сама сделаю. Научите.
— Нет, нужно наверняка. Слишком важно. Единственное место, где я могу укрыться, — ваш дом. Отсюда до насыпи метров тридцать…
Она ответила сразу, без колебаний:
— Да, только здесь. Спрячетесь в подполе. Там в обшивке щели колея видна.
— А если немцы будут обыскивать? Знаете, чем это грозит?
— Тем же, чем и вам.
— Теперь главное — заложить мину.
— Сейчас пойду сменять отца у костра на насыпи. Прямо против нашего дома. Укройтесь за домом. Когда помашу горящей веткой, идите к дороге, закладывайте. — Она замялась: — А можно вас спросить… Попросить… Потом, после того… Мне все равно, мне как прикажете… Отца заберите с собой. А?
— Обязательно, Маша.
— Теперь все. Теперь я пойду.
Прижавшись к стене дома, они следили за тем, как там, на насыпи, металось пламя костра и искры, отрываясь, неслись вверх и таяли в высокой мгле. Потом слушали скрип ступенек, шаги в доме, покряхтывание и ворчание старика. Наконец у костра выпрямилась женская фигурка и высоко подняла горящую ветку, как семафор.