успеха, допустимо рассматривать просто как бессмысленного паразита на теле искусства, то как следует относиться к стандартам, мотивам и намерениям тех, для кого доказательством эстетического совершенства служит финансовая неудача? Если снобизм, признающий только финансовый успех, заслуживает осуждения, что сказать о снобизме, ориентирующемся на провалы? Делайте свои выводы.
Зададимся вопросом: куда же в конечном итоге ведут нас современная философия и современное искусство? В действительности мы наблюдаем вокруг себя массу признаков, указывающих на совершенно определенное направление движения. Заметьте: литература возвращается к хронике — форме доиндустриальной эпохи. Театр, кино, телевидение охотнее берутся за беллетризованные биографии «реальных» людей — политиков, бейсболистов, чикагских гангстеров, — чем за чистую беллетристику, а в литературе преобладает документальная форма. В живописи, скульптуре, музыке модно примитивное искусство джунглей, именно оно служит главным источником вдохновения.
Тем, кто бунтует против разума и доверяет старинным знахарским заклинаниям вроде «Рассудок — враг художника» или «Холодная рука рассудка препарирует творческое воображение, убивая тем его радостную непосредственность», я бы предложила взглянуть на апостолов иррационализма, экзистенциалистов, дзен-буддистов, художников, отвергающих объективную реальность. Отказавшись от разума и целиком отдавшись потоку своих раскрепощенных эмоций (и прихотей), они вовсе не достигли свободного, радостного, торжествующего мироощущения — ими владеет чувство обреченности, тошноты и вопиющего, космического ужаса. Потом почитайте рассказы О. Генри или послушайте музыку из венских оперетт и вспомните, что все это — порождения рационалистического духа девятнадцатого столетия, создания «холодной руки разума». А после всего этого спросите себя: какая из двух психоэпистемологий подходит человеку, какая созвучна с реальными фактами и с человеческой природой?
Точно так же, как эстетические предпочтения человека — это вся сумма его метафизических ценностей и барометр его души, искусство — сумма и барометр культуры в целом. И современное искусство красноречивейшим образом свидетельствует о культурном банкротстве нашей эпохи.
Ноябрь 1962 г.
8. Контрабандная романтика
Искусство (в том числе литература) — барометр культуры. Оно отражает суть глубочайших философских ценностей общества не в открыто провозглашаемых понятиях и лозунгах, но в истинном видении человека и бытия. Образ целого общества, лежащего на кушетке психоаналитика и обнажающего свое подсознание, невероятен, однако искусство делает именно это, оно представляет собой эквивалент подобного сеанса, расшифровку, которая говорит о болезни красноречивее и позволяет поставить диагноз легче, чем любой другой набор симптомов.
Это не значит, что целое общество связано посредственностями, которые могут выражать себя в искусстве, когда захотят; но если ни один серьезный автор не вступает в эту область, это что-то говорит нам о состоянии общества. Всегда существуют исключения, восстающие против доминирующего течения в искусстве своей эпохи, но то, что это исключения, что-то говорит нам о состоянии эпохи. Доминирующее течение на самом деле может не выражать душу всего народа; подавляющее большинство может отталкивать его или игнорировать, но, если в данный период преобладает его голос, это свидетельствует о состоянии человеческих душ.
В политике ослепленные паникой поборники статус-кво, цепляющиеся за обломки своей смешанной экономики, когда растет государственный контроль над экономикой вообще, склонны считать, что с миром все в порядке, что у нас — век прогресса, что мы нравственно и умственно здоровы, что нам никогда еще не было так хорошо. Если вам кажется, что политические вопросы слишком сложны, чтобы поставить диагноз, взгляните на сегодняшнее искусство, и у вас не останется никаких сомнений в том, здорова или больна культура.
Если построить портрет человека по данным искусства нашего времени, получится изображение гигантского эмбриона после выкидыша. Его руки и ноги отдаленно напоминают человеческие, он вертит головкой, неистово стремясь к свету, который не может проникнуть в пустые глазницы, он издает нечленораздельные звуки, похожие на рычание и стон, он ползет по кровавой грязи, капая кровавой слюной, и пытается плюнуть в свое несуществующее лицо. Время от времени он останавливается и, поднимая зачатки рук, вопит от ужаса перед мирозданием.
У современного человека преобладают три эмоции, порожденные тремя поколениями антирациональной философии: страх, вина и жалость (точнее сказать, жалость к себе). Страх — адекватная эмоция существа, лишенного разума, то есть средства к выживанию; вина — адекватная эмоция существа, лишенного моральных ценностей; жалость к себе дает возможность избегать двух первых, ибо только на такой отклик может рассчитывать такое существо. Чуткий, восприимчивый человек, принявший эти эмоции, но сохранивший какие-то остатки собственного достоинства, вряд ли станет разоблачать себя в искусстве. Других это не останавливает.
Страх, вина и жажда сострадания, соединяясь, придают искусству единое направление, позволяя художнику выразить собственные чувства, оправдать их и дать им рациональное объяснение. Чтобы оправдать хронический страх, приходится изображать жизнь как зло; чтобы избежать чувства вины и пробудить жалость, приходится изображать человека бессильным и омерзительным по природе. Поэтому современные художники наперебой пытаются найти все более низкий уровень морального разложения и все более высокую степень сентиментальности, соревнуясь ради того, чтобы оглушить публику и выдавить из нее слезы. Отсюда неистовые поиски боли. От сочувственного изучения алкоголизма и половых извращений писатели спускаются к наркотикам, инцесту, психозу, убийству, каннибализму.
Чтобы проиллюстрировать моральные последствия этого течения (сочувствие к виновному — это предательство невиновного), я предлагаю рассмотреть восторженную рецензию, рекомендующую фильм, который пробуждает сочувствие к похитителям людей. «Внимание и тревога зрителя, — говорится в рецензии, — сконцентрированы скорее на них, чем на украденном мальчике». И далее: «В действительности мотивация определена недостаточно четко, чтобы можно было анализировать или критиковать ее с психологической точки зрения; но она достаточно проявлена, чтобы пробудить в нас искреннее сострадание к неправдоподобным похитителям»[12].
Отхожие места не слишком глубоки, и сегодняшние драматурги, кажется, уже скребут дно. Что касается литературы, она достигла предела. Ничто не сравнится с пассажем, опубликованным в номере Time от 30 августа 1963 года. Привожу его полностью. Заголовок «Книги», подзаголовок «Лучшее чтение», ниже следует: «“Кот и мышь” Гюнтера Грасса. Романист, автор бестселлера (“Жестяной барабан”) рассказывает о мучениях молодого человека, чей выдающийся кадык делает его изгоем среди одноклассников. Он борется и добивается своего, но для “кота” — человеческого конформизма — по-прежнему остается диковиной».
Нет, все это подается не насмешливым тоном. Есть старинный французский театр, который специализируется на представлении таких вещей в насмешливом свете. Он называется «Гран-Гиньоль». Сегодня дух Гран-Гиньоля возведен в метафизическую систему, требуется воспринимать его всерьез. А что же не надо воспринимать всерьез? Любое проявление человеческой добродетели.
Можно подумать, что эта сентиментальная озабоченность комнатами ужасов, этот взгляд на жизнь как на музей восковых фигур уже достаточно плохи. Но есть кое-что похуже, с нравственной точки зрения — совсем уж злокачественное: недавние попытки сфабриковать «иронические» триллеры.
Проблема канализационной школы искусства в том, что страх, вина и жалость — самодостаточные тупики. После нескольких «смелых разоблачений» человеческой безнравственности людей перестает шокировать что бы то ни было. После того как испытаешь жалость к нескольким десяткам извращенцев или сумасшедших, перестаешь вообще что-либо испытывать. Точно так же как «некоммерческая экономика» современных «идеалистов» подвигает их на то, чтобы захватить власть над коммерческими предприятиями, «некоммерческая» эстетика современных «творцов» побуждает их захватывать власть над коммерческими (то есть популярными) формами искусства.
Триллеры — детективные, шпионские или приключенческие истории. Их основная черта — конфликт, то есть столкновение целей, другими словами, целенаправленное действие в стремлении к ценностям. Они тем самым представляют собой продукт и популярное ответвление романтической школы в искусстве, представляющей человека не беспомощной пешкой в руках судьбы, но существом со свободной волей, чьей жизнью управляет его собственный ценностный выбор. Романтизм — это ориентированное на ценности, сфокусированное на нравственности движение; его материал — не журналистские детали, но абстрактные, сущностные, универсальные принципы человеческой природы, а его основная литературная заповедь — изображать человека таким, «каким он мог бы стать и каким ему надо быть».
Триллеры — это упрощенная, элементарная версия романтической литературы. Они не изображают ценности, а принимают некоторые фундаментальные ценности как данность, представляя лишь один аспект существования нравственной личности — битву добра и зла в терминах целенаправленного действия, драматизированную абстракцию основного шаблона, включающего выбор, цель, конфликт, опасность, борьбу и победу.
Триллеры — простейшая арифметика по сравнению с высшей математикой величайших романов мировой литературы. Они работают только со скелетом — сюжетной структурой, — к которому серьезная романтическая литература добавляет плоть, кровь и разум. Сюжеты в романах Виктора Гюго или Достоевского вполне годятся для триллеров, и обычные авторы таких творений их не превзошли.