А затем, в один прекрасный день, в ответ на мое почти случайное замечание о роли человеческих идей в искусстве, мистер X рассказал мне следующую историю. За несколько лет до нашего знакомства он посмотрел некий полуромантический фильм и испытал чувство, которое не умел описать, по отношению к персонажу — руководителю промышленного предприятия, страстно, беззаветно и преданно любящему свою работу. Хотя X говорил довольно бессвязно, из его слов со всей очевидностью следовало, что речь идет о чем-то большем, нежели просто восхищение образом. Молодой человек видел иную вселенную и ощущал возвышенный восторг. «Я хотел, чтобы жизнь была такой, как там», — объяснял он, и глаза его при этом горели, а лицо дышало жизнью и юностью: в то мгновение он был влюблен. Потом к нему вернулась серая безжизненность, и он закончил монотонным голосом, полным мучительной тоски: «Выйдя из кино, я почувствовал себя виноватым — за то, что там так себя чувствовал». Я изумилась: «Виноватым? Но в чем?» — «Я считал, что часть моей личности, которая так отозвалась на этого руководителя, — что она неправильная... Идеалистическая... Ведь в жизни все не так».
На этом месте уже у меня пробежал мороз по коже. Где бы ни коренились проблемы мистера X, ключ был именно в этом. Я узнала симптом — нет, не безнравственности, а фундаментального нравственного предательства. Перед чем, перед кем человек может стыдиться самого лучшего, что в нем есть? И какая жизнь ждет его в таком случае?
(В конце концов мистера X спас рационализм; разум, значение и масштабы применения которого он даже не вполне осознавал, все-таки обладал для него абсолютной ценностью. Этот абсолют выстоял в тяжелейшей борьбе мистера X за собственное психическое здоровье, за то, чтобы заметить в себе душу, чье существование он всю жизнь отрицал, и дать этой душе свободу. Благодаря упрямой решимости мистер X выиграл битву. Теперь — оставив прежнюю работу и несколько раз пойдя на обдуманный риск, — он добился блестящего успеха в любимом деле и движется от победы к победе. Ему все еще приходится бороться с некоторыми пережитками своих прошлых ошибок. Но чтобы вы поняли, как далеко он ушел от себя прежнего, перечитайте, пожалуйста, начальный абзац. А теперь знайте: недавно я видела его фотографию, где он улыбается, и из всех персонажей романа «Атлант расправил плечи» такая улыбка более всего подошла бы Франсиско д’Анкония.)
Похожих примеров не счесть, этот — просто самый яркий и наглядный из всего, с чем я встречалась, и касается незаурядной личности. Но та же трагедия постоянно повторяется рядом с нами в разнообразных скрытых, искривленных формах — будто тайная камера пыток спрятана в душах людей, и оттуда до нас иногда доносится голос, искаженный до неузнаваемости болью, а потом все вновь затихает. Человек в подобной ситуации — одновременно и жертва, и палач. И все такие случаи подчиняются определенной закономерности.
Человек — существо, которое само создает свою душу, а это значит, что человеческий характер формируется основными предпосылками и ценностями личности, в особенности ее базовыми ценностными предпосылками. В решающие годы жизни, когда происходит становление характера, — в детстве и юности — романтическое искусство выступает для человека как главный (а сего дня — единственный) источник нравственного ощущения жизни. (В более зрелом возрасте люди нередко испытывают это ощущение исключительно при приобщении к романтическому искусству.)
Отметим: искусство — не единственный источник нравственности для человека, но единственный источник нравственного ощущения жизни. Эти понятия необходимо аккуратно разграничить.
Ощущение жизни — это эквивалент метафизики на доконцептуальном уровне, эмоциональная подсознательная оценка человека и бытия в целом. Нравственность, мораль — абстрактный концептуальный свод ценностей и принципов.
Процесс развития ребенка состоит в приобретении знаний, что, в свою очередь, предполагает усвоение все более широкого круга абстракций и приобретение навыков работы с этими абстракциями. Здесь формируются два ряда, две взаимосвязанные, но различные иерархии абстрактных понятий — когнитивная и нормативная, — которые должны быть интегрированы, хотя на практике это происходит редко. Первая иерархия относится к знанию фактов действительности, вторая — к оценке этих фактов. Первая образует эпистемологическую основу науки, вторая — морали и искусства.
В современной культуре развитие у ребенка когнитивных абстракций получает некоторую минимальную поддержку, пусть робкую, неадекватную и затрудненную множеством препятствий (таких, как доктрины, направленные против рационализма, влияние которых сегодня усиливается). Что же касается развития нормативных абстракций, то оно вообще никак не поддерживается, наоборот, можно даже сказать, удушается и уничтожается. Ребенок, не утративший способности к оценке в результате варварского воспитания, должен найти собственный путь для сохранения и развития своего чувства ценностей.
Помимо прочих своих недостатков, общепринятая мораль никак не затрагивает формирование характера у детей. Эта мораль не учит ребенка, не показывает ему, каким он должен стать, когда вырастет, и почему, а лишь навязывает ему свод правил — в основном запретов и обязанностей, — которые конкретны, произвольны, иногда противоречат друг другу и чаще непонятны, чем понятны. Ребенок, в чьем представлении мораль (то есть набор нравственных ценностей) состоит из таких вещей, как: «Вымой уши!», «Не груби тете Розалии!», «Сделай уроки!», «Помоги папе подстричь лужайку (или маме помыть посуду)!», оказывается перед альтернативой: либо пассивная аморальная покорность, приводящая в итоге к безнадежному цинизму, либо слепой бунт. Стоит заметить, что чем ребенок умнее и независимее, тем менее он склонен подчиняться такого рода правилам. Но в любом случае ребенок растет в неприятии морали как таковой, не чувствуя по отношению к ней ничего, кроме боязни или презрения. Нравственность для него — лишь «призрачное пугало, состоящее из долга, скуки, наказаний, страдания... пугало, стоящее на бесплодном поле и машущее палкой, чтобы отогнать [его] удовольствия»[15].
Воспитание такого типа — лучшее, а вовсе не худшее из того, чему может подвергнуться средний ребенок в современной культуре. Родители, которые попытаются внушить своему потомку нравственные идеалы, содержащиеся в наставлениях вроде: «Не будь эгоистом — отдай свои лучшие игрушки соседским детям!», или, следуя «прогрессивным» идеям, научат его потакать собственным прихотям, способны нанести его нравственному облику непоправимый ущерб.
Откуда же тогда ребенку почерпнуть представление о нравственных ценностях и нравственной личности, по образу и подобию которой он станет создавать собственную душу? Где ему найти факты, материал для построения цепочки нормативных абстракций? Вряд ли он сумеет отыскать ключ в хаотических, невразумительных и противоречивых обоснованиях, предлагаемых взрослыми в ситуациях повседневной жизни. Вероятно, одни взрослые ему нравятся, другие нет (а часто дети вообще не любят взрослых), но ему не под силу абстрагировать, определить и оценить нравственные качества этих людей. А формулировки нравственных принципов, которые ему, может быть, велели выучить наизусть, — это абстракции, висящие в пустоте и не связанные с действительностью.
Главным источником нравственных ценностей, представляющим их в доступной ребенку форме, выступает романтическое искусство (особенно литература). Оно предлагает не правила поведения или дидактические наставления, а образ нравственной личности, то есть конкретизированную абстракцию нравственного идеала. Этот образ в состоянии дать ребенку конкретный, непосредственно воспринимаемый ответ на весьма абстрактный вопрос, который тот чувствует, но еще не может осмыслить: какая личность нравственна и какую жизнь ведет нравственная личность?
Ребенок извлекает из романтического искусства не абстрактные принципы, а предпосылку и стимул к тому, чтобы позднее эти принципы понять: эмоциональный опыт восхищения высочайшим потенциалом человеческого духа, знакомство с достойным преклонения героем и жизнью, где человек всегда может выбрать, причем его выбор действенен и критически важен. Иными словами, в романтическом искусстве заключено нравственное ощущение жизни.
Если нравственность, которую преподавало ребенку его домашнее окружение, ассоциируется у него с болью, то романтическое искусство учит его нравственности, связанной с радостью, и эта вдохновляющая радость — всегда его собственное, глубоко личное открытие.
С возрастанием объема знаний ребенок, если ему не мешать, сумеет перевести обретенное ощущение жизни во взрослые, концептуальные термины, и дальше две основные составляющие его души — когнитивная и нормативная — будут развиваться вместе, в спокойной гармонии друг с другом. Идеал, в семилетнем возрасте воплощавшийся в ковбое, к двенадцати годам может превратиться в сыщика, а к двадцати — в философа, по мере того как мальчик будет переходить от комиксов к детективам, а от них — к огромной залитой солнцем вселенной романтической литературы, музыки и искусства.
Но нравственность — это в любом возрасте нормативная дисциплина, преобразование ценностей и целей, которые должны быть достигнуты, в последовательность поступков, обусловленных выбором. Соответственно, нравственное поведение невозможно без ясного представления о цели, без конкретизированного образа, воплощающего идеал — объект устремлений. Чтобы приобрести и сохранить моральные качества, человеку с первого до последнего дня сознательной жизни необходимо ориентироваться на образ идеала.
Для перевода этого идеала в осознанные, философские термины и практические поступки ребенку нужна интеллектуальная помощь или по крайней мере возможность найти собственный путь. Современная культура не дает ему ни того ни другого. На неокрепшее, неоформленное, едва пробудившееся у ребенка