– Да, сейчас, – отозвался Женька откуда-то сверху.
Грищук устроился в кресле, попросил разрешения закурить, и Коваль подвинула ему пепельницу и зажигалку, ту самую, что сама подарила когда-то Малышу на день рождения и с которой так и не смогла расстаться после его гибели. Грищук повертел ее в руках, разглядывая надпись, закурил.
– Славный мальчик, – кивнул на Егорку, по-прежнему занятого машинкой.
– Да... Женя! Я жду! – крикнула Марина снова, так как никто не торопился увести ребенка и дать ей наконец поговорить.
– Не кричи, я здесь, – Хохол вошел в гостиную, кивнул Грищуку, но руки не подал, сгреб Егорку в охапку и ушел.
– Серьезный охранник у вас, – сказал Грищук, проводив его взглядом, и Марина удивилась про себя: весь город знает, что Жека Хохол ей давно не охранник, а главный мент делает вид, что не в курсе.
«Да и черт с ним, мне-то...»
– Так о чем вы хотели поговорить, Виктор Дмитриевич? – Коваль села в кресло, по привычке вытянув ноги на решетку камина, и Грищук поинтересовался:
– Не боитесь обжечься? Я однажды здорово руку опалил, когда камин растапливал. С тех пор экраном обзавелся.
– Я не люблю экран, предпочитаю живой огонь – так уютнее. И, если можно, давайте ближе к теме, – попросила она, и Грищук заторопился:
– Да-да, вам, наверное, с ребенком хочется пообщаться... Я хотел задать вам один вопрос, Марина Викторовна: как вы думаете, кто организовал налет на ваше казино?
Ей стало смешно – если бы она даже знала это, разве поделилась бы этими знаниями с начальником городской милиции?
– Виктор Дмитриевич, вы же не первый день на службе, правда? Не мне говорить вам, что, знай я, кто это сделал, уже разобралась бы, – Марина потянулась к сигаретам, закурила. – Это все?
– А ведь я помочь хотел, Марина Викторовна. Я не хуже вашего понимаю, кто мог устроить подобное, более того – я знаю точно. Как и то, что вашему телохранителю лучше не появляться пока в городе. Говорить прямо не могу, но позволю себе намек: поступила информация, что на Влащенко готовится покушение. Дальше думайте сами, госпожа Коваль.
Полковник поднялся и пошел к двери, Марина замерла в кресле, не в силах даже поднять глаза. Во-первых, она никак не ожидала от начальника милиции подобного, а во-вторых, мысль о том, что Женьку кто-то заказал, была не из приятных. Все тело сковал страх, такой мерзкий, ледяной и противный, что сделалось тяжело дышать, к горлу подкатил комок, а перед глазами замелькали черные точки. Марина не могла даже пошевелиться, чтобы встать и проводить гостя, не казаться совсем уж хамкой.
– До свидания, Марина Викторовна, – раздалось из прихожей, и она машинально ответила:
– До свидания...
Коваль сидела так очень долго, на нее напало оцепенение, которое ей никак не удавалось сбросить, тело не слушалось, не подчинялось. Хохол, потерявший ее, заглянул в каминную и удивился:
– Ты не чувствуешь, что камин прогорел? – Он взял кочергу и начал ворошить угли. – Ну все, надо заново разжигать. Как ты не заметила?
Не получив ответа, он обошел кресло и присел на корточки перед ней:
– Мариш... ты чего, котенок?
Она вдруг очнулась, обхватила его за шею обеими руками и зашептала в ухо:
– Родной мой, я тебя умоляю: никуда не езди, слышишь – никуда, будь дома, я прошу тебя! Если ты любишь меня хоть немного, ты сделаешь так, как я сказала, Женька... Обещай мне, слышишь?
Хохол даже растерялся от такого натиска. Марина крайне редко позволяла себе такие вот эмоциональные всплески.
– Да что стряслось? – недоумевал он, стараясь отцепить ее руки и заглянуть в лицо, но Коваль не давала. – Что с тобой?
– Я не услышала ответа! – требовательно повторила она. – Пообещай мне!
– Что я должен пообещать? – терпеливо, как у капризного ребенка, переспросил Женька, сумев-таки разорвать кольцо рук на своей шее.
– Пообещай, что ты пока будешь сидеть в поселке и в город не сунешься.
Он смотрел на нее, абсолютно ничего не понимая, хлопал длинными ресницами и молчал, и тогда Марине пришлось рассказать ему о разговоре с Грищуком. Закончив говорить, она закрыла руками лицо и перевела дыхание. Даже просто повторить слова милиционера о том, что Женьку кто-то «заказал», оказалось очень трудным. Ей вдруг показалось, что слова могут материализоваться и киллер вдруг возникнет прямо здесь, в их доме, и тогда она, Марина, не сможет ничем помочь любовнику, никак не защитит его. Однако Хохол заржал так, что она поморщилась, отведя руки от лица.
– И ты всерьез веришь, что меня кто-то заказал? Котенок, это перебор – кому я-то нужен?
– Я не думаю, что начальник городской ментовки стал бы шутить такими вещами, да еще ехать для этого специально в пригород, – резко сказала Коваль, уязвленная тем, что он так легко относится к ее переживаниям.
– Маришка, да выбрось ты эту чушь из головы! – Он обнял ее, поцеловал в нос и снова засмеялся: – Вот выдумала! И сама верит, расстраивается!
– Да, расстраиваюсь, потому что ты единственный родной мне человек в этом болоте! Я боюсь потерять тебя... – пробормотала Марина, уткнувшись лбом в его грудь, и Женька тихо сказал, поглаживая плечо:
– Мариш... мне очень важно то, что ты сейчас сказала. Ты даже не представляешь, что значат для меня твои слова...
– Тогда сделай так, как я прошу, – потребовала она, глядя ему в глаза.
Хохол не мог долго «играть в гляделки», не выносил этих пристальных взглядов исподлобья, словно сверлящих насквозь, заставляющих что-то внутри съеживаться. Ему всегда казалось в такие минуты, что вовсе не Виола является какой-то там ясновидящей, а Марина, умевшая заглянуть в такие потаенные уголки его души, куда он и сам-то редко залезал. Сейчас Хохол почему-то почувствовал, что, даже если она не права, даже если этот разговор только результат ее подозрительности и излишней восприимчивости, он все равно должен подчиниться и сделать так, как требует Марина.
– Да все, все, я никуда не буду ездить, сяду вон в подвале под гаражом и буду там сидеть! – вымученно засмеялся он. – Так будет нормально? Не было счастья, так несчастье помогло – остаюсь дома.
– Да, – кивнула она абсолютно серьезно. – И мне будет совсем спокойно и хорошо.
– Ну, как скажешь. Лишь бы ты была счастлива и спокойна, – продолжал натянуто хохотать Женька, целуя ее лицо.
Коваль прекрасно понимала, что он тут же и забудет о своем обещании, при первой же возможности рванет в город за какой– нибудь ерундой вроде букета для нее или новой машинки для Егора. Такой уж он человек...
Как удалось Грищуку пресечь шумиху вокруг резни в «Госпоже удаче», Марина не знала. Но факт остался фактом – пресса молчала, словно ничего не случилось. Коваль позвонила в управу полковнику через неделю после случившегося и предложила любые услуги, какие понадобятся, на что он только фыркнул:
– Я не беру взяток, Марина Викторовна! И хорошо помню, из-за кого погиб мой предшественник.
Марина покраснела, возблагодарив бога за то, что видеофоны есть пока только за границей. И еще – было интересно, о чем подумал Грищук, раз вспомнил погибшего подполковника Ромашина? Уж точно не о том, о чем она говорила...
Хохол вел себя на редкость спокойно, никуда не рвался, смирно сидел дома, возился с Егором, гулял с ним во дворе, читал книжки – словом, исполнял роль примерного отца и мужа. И только когда Марина с охраной садилась в машину, уезжая в город, он позволял себе выплеснуть злость, пиная то, что попадалось на пути, – от собак до железных ворот. Он завел себе даже огромную макивару, которую с остервенением колотил голыми кулаками, в результате чего костяшки пальцев постоянно были в ссадинах. Хохлу все время казалось, что охрана недостаточно внимательна, что двое телохранителей, неотступно следующих за Мариной, не всегда могут оценить обстановку, что водитель Юрка слишком вольно водит машину, потакая прихоти хозяйки и ее любви к быстрой езде... Да мало ли, что еще мог напридумывать в одиночестве мужик, лишенный возможности постоянно быть рядом с любимой женщиной. Зато когда Марина возвращалась, дома всегда ждал растопленный камин, чашка чаю, сигарета в пепельнице и Хохол, готовый лечь ей под ноги – только бы не уходила больше.
Команда готовилась к началу сезона, заехав на обновленную наскоро базу. Младич неотлучно находился там же, и Комбар с бригадой. Коваль приезжала несколько раз, смотрела тренировки и осталась вполне довольна подбором игроков. Матвей, правда, жаловался на то, что Младич прессует футболистов, запрещая даже звонки домой, а приезжих эта ситуация не устраивает, но Марина поддержала главного тренера:
– Вот начнутся игры, тогда все пойдет по-другому. Приедут семьи, снимем квартиры, а пока главное их дело – форму набирать, а не на телефоне висеть.
– А вы знаете, что он заставил моих пацанов собрать у всех игроков мобильники?
– Собрали? – поинтересовалась она, давясь от смеха, и Матвей кивнул:
– А то! У меня в сейфе лежат, даже бумаги пришлось кое-какие вынуть.
– Круто взялся господин главный тренер! – оценила Коваль, и тут до них донесся голос Младича, раздраженный и недовольный:
– И что?
– Мирослав Йожефович, жена заболела... – говорил кто-то из игроков. – Можно, я хотя бы позвоню?
– А ты ветеринар, что ли? Ну, позвонишь, и дальше? Ей сразу полегчает?
– Да хоть узнаю...
– Я же сказал – нет! – зарычал Младич, и Марина сочла своим долгом вмешаться, выйдя из номера Матвея:
– Что за шум?
В коридоре стоял Младич в своем неизменном «Армани» и один из полузащитников, высокий, худой Паша Литвинов.
– Так что происходит? – Коваль перевела взгляд на футболиста, и тот, потоптавшись, сказал:
– У меня жена заболела, Марина Викторовна, а ребенок маленький совсем. Можно мне позвонить домой, узнать, что там?
Она протянула ему свой мобильный:
– Иди к себе, звони, потом вернешь.
– Спасибо! – едва не выкрикнул он и быстро скрылся в своем номере.