– Идем, а то опять голодная останешься.
Столовая, или правильнее – кафе, находилось в главном корпусе, ходить туда трижды в день Марине показалось делом затруднительным, однако Хохол категорически отказался воспользоваться доставкой в номер.
– Дышать воздухом надо и двигаться хоть чуть-чуть! – отрезал он, и Марина поняла: спорить бесполезно. Женька входил в роль мужа все активнее...
После обеда они пошли немного осмотреться. Было очень тепло и тихо, безветренный день клонился к вечеру, и небо уже чуть помрачнело. Хохол как-то притих, словно не хотел нарушать окружившего их спокойствия ни своим голосом, ни какими-то словами. Он придерживал Марину за талию и лишь иногда чуть касался губами ее волос, как будто проверял, здесь ли она, рядом ли.
Они провели три чудесных дня в профилактории, сумев отвлечься и отрешиться от всего. Пару раз звонила Даша, в основном же Марина звонила ей сама, разговаривала с Егоркой. Мальчик не плакал и к ним не просился – видимо, уже привык за последнее время без родителей.
Сама же Коваль отоспалась так, словно до этого страдала жуткой бессонницей. Женька не выпускал ее из виду ни на секунду, даже когда она просто спала в спальне наверху. Тогда он садился в кресло или укладывался рядом и все смотрел и смотрел на нее, с фотографической точностью запечатлевая в памяти лицо, глаза, губы, изгиб талии, изящную линию ноги...
– Самому-то не страшно? – спросила Марина однажды, проснувшись и обнаружив его в кресле напротив.
– В смысле?
– Не страшно – так влипать? Будешь потом с ума сходить, как я после Егора.
Хохол упрямо мотнул головой, отгоняя моментально возникший в комнате призрак Малыша, перебрался на кровать и уткнулся лицом в Маринины колени:
– Я тебя прошу – ну хоть здесь не говори о нем!
– Да, прости... – Она опустила руку ему на затылок и замерла. – Женя... – проговорила она после паузы. – А ведь нам нужно убираться отсюда как можно скорее.
Он поднял голову и удивленно уставился в ее потемневшие глаза:
– Ты о чем, котенок?
– Мне страшно, Женя, – призналась она неожиданно для себя. – Так страшно – если бы ты знал... – Марина закрыла руками лицо и заплакала.
Хохол растерялся: ничто не предвещало, просто разговаривали, и вдруг она опять плачет, разрывая ему сердце слезами. Он встал с кровати, молча поднял Марину на руки и стал ходить по комнате, прижав ее к себе. Коваль понемногу перестала плакать, только всхлипывала, как ребенок, вцепившись пальцами в футболку Хохла.
– Котенок, не надо, не плачь. Мы поживем тут еще денек – и поедем к себе. И больше никогда я не пойду у тебя на поводу, никогда не позволю совершить глупость. – Он сел на край кровати, по-прежнему прижимая Марину к себе. – Будем считать, что наша жизнь началась заново, что не было ничего до этого момента.
– Я не могу... и ты не вправе требовать от меня, чтобы я забыла все, что было в моей жизни до тебя. Я никогда не выброшу из памяти то, что пережила. Ведь это предательство, Женька...
Хохол вздохнул:
– Опять ты об этом? Ведь мы договаривались – не напоминай.
– Что бы ты ни думал, но Егор – мой муж, большой кусок моей жизни. – Она освободилась от Женькиных рук и встала. – Понимаешь? Такой большой кусок, что его не выбросишь. Я люблю тебя, я благодарна тебе за все, но не требуй невозможного, Женя...
– Вот опять – твое «люблю» всегда идет в связке со словом «благодарна». Это не одно и то же.
Марина отвернулась к окну и промолчала. Для нее эти два понятия применительно к Хохлу были взаимосвязаны, и она никак не могла понять, что именно его обижает. Разве можно не быть благодарным тому, кого любишь?
Но Женька всегда стремился разделить чувство благодарности и любовь. Первое он считал обременительным, а второе – почти святым, только к Коваль испытывал такое чувство, только ей говорил нежные слова.
Он тяжело поднялся с кровати, подошел к Марине и обнял ее, поцеловал в макушку.
– Я больше не буду говорить тебе об этом. Понимай как хочешь. В конце концов, мы теперь вместе, сын растет... Мариша, девочка, может, хватит уже друг друга мучить? Ну что сейчас-то тебе нужно?
– Мне? – Она развернулась в его руках и посмотрела в глаза. – Мне – ничего. Единственно, чтобы ты перестал доставать меня просьбами выкинуть из головы моего погибшего мужа. Когда ты усвоишь это, жизнь наладится, понял?
– Понял, – вздохнул Хохол. – Но, кажется, я никогда не привыкну.
Марина грустно улыбнулась, закинула руки ему на шею и пробормотала:
– Я тоже не могу привыкнуть ко многим вещам, но приходится ведь... Может, мы пройдемся немного?
– Да, идем, – согласился Женька.
...Они брели по аллейке, уже стемнело; где-то далеко в глубине парка куковала кукушка. Марина подняла голову и прислушалась, но Женька, разгадав ее маневр, серьезно предупредил:
– Даже не думай! Мне наплевать на эту бестолочь пернатую. Мы с тобой долго будем жить.
– Конечно, родной, – засмеялась Марина, прижимаясь к нему.
Навстречу им по аллейке шла группа мужчин. Они что-то обсуждали, спорили, и в хоре голосов Марина вдруг отчетливо услышала знакомый, сипловатый говорок Мишки Ворона. Она замерла прямо на дорожке, не в силах сдвинуться с места. Компания приближалась, и вот уже Ворон в распахнутой куртке и серых джинсах поравнялся с Коваль, окинул беглым взглядом – и вдруг остановился, перевел взгляд на Хохла, и лицо сделалось сперва растерянным, потом постепенно залилось бурой краской.
– Миха, ты чего? – позвал кто-то из уже обогнавших его спутников, но Ворон только отмахнулся:
– Идите, я позже... Знакомых встретил...
Марина обреченно вздохнула:
– Ну, привет, что ли, Мишаня...
Ворон трясущейся рукой вынул сигареты, закурил, сделал пару глубоких затяжек и отбросил окурок:
– Не знал бы тебя, решил бы, что глючит... Наковальня, как так, а? Ты... ты чего здесь?
– Может, не будем обсуждать это вот так, посреди дороги? Идем к нам, – предложила она, поняв, что объясняться все равно придется.
Хохол разозлился, но виду не подал. У него внутри шевельнулось что-то холодное и тревожное, отчего даже сердце заколотилось чаще. Но он сдержался и молча последовал за Мариной.
Ворон во все глаза разглядывал так неожиданно возникшую на его территории Наковальню. Ему было не по себе из-за того, что он утаил от нее факт существования профилактория. Выходило – скрысятничал, а ведь она ему верила.
...Бутылка опустела, а Ворон все еще не пришел в себя. Он заметно нервничал, то и дело закуривал, мял сигарету в пепельнице и брал новую. Хохол тоже это заметил:
– Что ты психуешь, Ворон? Случилось что?
– А? Н-нет. Просто... странное чувство, как подстава какая-то.
– Ну, это ты загнул, – улыбнулась Марина, отбрасывая назад волосы. – Никакой подставы – мы с тобой всегда прекрасно ладили.
– Если не считать того развода с автосервисом, – вывернул вдруг Ворон. – Того развода, когда ты надавила на меня и заставила подписаться за тебя перед Бесом. Думала, я не узнаю? Твои же и проговорились.
– И что? Теперь-то уже чего пылить? – Коваль закурила и прищурилась, глядя на нежно-розовый абажур торшера. – Кстати, если я правильно помню, то речь шла не только обо мне, но и о тебе тоже. Мы старались Ашота отодвинуть – разве нет?
– Да неважно! – мотнул головой Мишка. – Ты надавила на меня, ты – баба!
– О, за понятия, чувствую, разговаривать будем? – протянула она, переведя взгляд с торшера в лицо собеседника. – Ну давай, хотя смысла не вижу, если честно. Время, Миша, оно ведь многое списывает. Как и то, что ты, например, вот эту земельку-то пригрел еще при Строгаче, да?
Ворон поперхнулся табачным дымом, закашлялся и потянулся к стакану с минералкой. Хохол напряженно наблюдал за происходящим в комнате, и разговор нравился ему все меньше. «Зря на рожон полезла, не надо бы обострять, – подумал он, укоризненно глянув на Марину, но та проигнорировала его взгляд. – Кто его знает, Ворона этого...»
– Так что? – продолжила Марина, переждав приступ кашля у Ворона. – Скажешь, не так было? Или по понятиям?
– Да ты-то чего за это заговорила? Твое дело вообще... вообще...
– Да что ты? – усмехнулась Коваль. – А тебе глаза-то режет, я вижу. Еще бы – громче всех кричал: «Держи вора!», а сам им и оказался, да? Но расслабься – сейчас это уже совершенно не важно, времена не те.
Ворон потянулся к нераспечатанной бутылке водки, отвинтил крышку и сделал большой глоток прямо из горла. Утерев рот ладонью, поднялся и пошел, пошатываясь, к двери. На пороге он обернулся и проговорил нетвердо:
– А валила бы ты отсюда, чтоб чего не получилось.
Хохол вскочил на ноги и кинулся к нему, но Марина ухватила за руку и остановила:
– Не трогай. Пусть идет.
– Так, все! Собирайся, мы едем домой! – рявкнул Женька, вырывая руку из ее пальцев, когда дверь за Вороном закрылась.
– А куда торопиться? Утром и поедем.
– Ты не понимаешь, да?! – Он навис над креслом и сжал кулаки. – Не понимаешь?! Он тебе не спустит, сам мараться не станет – ментов вызовет.
– Ну, ты определенно больной, – усмехнулась Марина, вставая и отодвигая Хохла с дороги, как мебель. – Ты себе как это представляешь? Напишет заяву, что в его личном профилактории отдыхает гражданка Коваль? Это что – преступление? Ха-ха-ха! Очень смешно! И потом – ну, смысл ему делать это?
– Ох, бесишь ты меня, дорогая! – процедил Женька сквозь зубы.
– Ну, накажи меня, – почти автоматически откликнулась она, снимая макияж при помощи влажной салфетки.
Хохол долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, долго лежал, закинув руки за голову и глядя в потолок. Рядом спокойно спала Марина, свернувшись по привычке как кошка. Женька тихонько встал и пошел в большую комнату покурить. Тревога не отпускала его с момента ухода Ворона, Хохол гнал от себя мысли, но они все равно возвращались и не давали покоя. Докур