ожность стать малайцами, хотя бы сами малайцы и были готовы предложить полную ассимиляцию.
Подобно евреям в постимпериалистической Центральной и Восточной Европе, индусов и китайцев часто недолюбливало коренное население тех территорий, где они проживали, Иногда для этого находились весьма специфические причины. На Цейлоне, к примеру на чайных плантациях, созданных британцами на землях, экспроприированных у сингальского крестьянства, работали преимущественно приехавшие из Индии тамилы. Неудивительно, что после обретения независимости твердое намерение получить эти земли назад сыграло на руку антитамильским настроениям. Индийское правительство согласилось в 1964 году на беспрецедентную репатриацию 525 000 тамильских наемных рабочих в течение следующих пятнадцати лет, а правительство Шри-Ланки в обмен на это должно было предоставить оставшимся 300 000 тамилов шри-ланкийское гражданство.
Повсеместное негодование коренного населения против китайских торговцев и ростовщиков, «безжалостных кредиторов туземного крестьянства», сильно напоминало отношение к евреям в Восточной и Центральной Европе. Индусы и китайцы вызывали неприязнь прежде всего своей огромной экономической властью: в отношении индусов это справедливо в основном для Бирмы и Восточной Африки, которые при британском правлении были открыты для индийского предпринимательства. После обретения независимости индусов вытеснили из Уганды и Бирмы. Китайцы в Юго-Восточной Азии были укоренены гораздо глубже, хотя их количество и экономическое влияние неизмеримо возросли во время европейского имперского правления. Даже в 1980-х годах от 70 до 75 процентов (по разным оценкам) частного капитала находилось в руках китайцев, которые составляли менее 3 процентов населения. В Малайзии, где китайцы составляли 35 процентов населения и держали в своих руках 85 процентов частного капитала, они в 1969 году стали жертвами большого погрома, а также ряда дискриминационных законов, направленных на «уменьшение имущественного неравенства между малайской и китайской общинами». В период нестабильности в Индонезии (1959-1968) также имело место несколько кровавых китайских погромов, хотя они и произошли на фоне массовых вспышек насилия, основными жертвами которого были сами индонезийцы. Падение режима Сухарто вызвало дальнейшие китайские погромы, сопровождавшиеся массовыми изнасилованиями китайских женщин.
Положение китайцев в Юго-Восточной Азии осложнялось еще тем страхом, который потенциальная мощь Китая вызывала у стран региона, а также притязаниями Пекина на лояльность разбросанных по региону своих соплеменников. Когда в 1948 году Китай пошел по коммунистическому пути развития и холодная война распространилась на этот регион, положение лишь ухудшилось, чему, надо сказать, в немалой степени способствовало возникновение в регионе современного туземного национализма. Часто еще не оформившийся, вечно обиженный, опасный и находящийся в стадии самоутверждения, этот новый национализм нашел себе подходящий объект для нападок – народы диаспоры бывших империй. И, похоже, именно колониальное правление усугубляло его опасность – во всяком случае не знавшие колониального правления и счастливьте подданные древней тайской монархии относились к китайцам гораздо спокойнее и великодушнее, чем их соседи.
Как бы то ни было, отношение малайцев к китайцам или жителей Фиджи к индусам почти всегда оставалось враждебным. При имперском правлении, когда местные жители не могли контролировать иммиграцию, британцы часто поощряли массовую иммиграцию извне, и эти иммигранты не только порой доминировали в экономике, но и (как, скажем, на Фиджи) были близки к тому, чтобы превратить туземцев в национальное меньшинство на их собственной земле. Такая ситуация ставит не только практические проблемы межобщинных отношений в постимперскую эпоху, но и поднимает ряд теоретических вопросов. Должны иммигранты, если они стали большинством, иметь равные или даже большие права по сравнению с коренным населением, которое проживает на своей родине? Сегодня на Западе на такой вопрос принято отвечать, что в демократическом государстве равными гражданскими правами должны обладать все. Но с таким ответом гораздо проще согласиться тем, кто когда-то колонизировал другие земли, чем тем, чьи земли были колонизированы. К тому же такой ответ выглядит несколько странным на фоне глубокой озабоченности и возмущения западного общества по поводу современного уровня иммиграции в Европу, который в действительности намного ниже уровня иммиграции китайцев в Малайю или индусов – на острова Фиджи в колониальные времена.
Пока позиции империи казались твердыми и незыблемыми, а британцы еще и не помышляли о деколонизации, они не только защищали, но и покровительствовали меньшинствам. Индийская и китайская диаспоры внесли огромный вклад в экономику империи, и прежде всего в ее современные коммерческий и экспортный секторы. Некоторые национальные меньшинства внесли также непропорционально большой вклад в администрирование и военную мощь империи, в одних случаях потому, что имели (или британцы полагали, что они имели) определенные навыки или качества, например грамотность или бесстрашие, в других – потому, что британцы считали, что эти меньшинства более лояльны, чем местное национальное большинство. В природе империи применять правило «разделяй и властвуй» – по крайней мере до известных пределов; точно так же естественно для меньшинств прибегать к имперскому могуществу для защиты от предположительно доминирующих местных народов, которые могут оказаться их исконными соперниками. Разумеется, британское колониальное правление не было причиной религиозных, этнических и исторических различий между подданными империи – в большинстве случаев британцы сами не знали, как избавиться от них, даже когда они намеревались это сделать. Но на практике имперское правление действительно иной раз обостряло этнические и общинные конфликты и противоречия. Такой же эффект неизбежно оказывало приближение деколонизации, которая часто заставляла местное большинство требовать передачи полного контроля над «их» страной и правительством, а меньшинство – дрожать от страха перед изгнанием.
Начало процесса деколонизации в какой-то степени изменило британское восприятие действительности и британские приоритеты. Избежать хаоса, который нанес бы ущерб британскому престижу и самоуважению, а также оскорбил бы подлинное чувство ответственности, которое британские чиновники испытывали по отношению к управляемым ими народам и территориям, стало теперь главной целью Британии. В каждом случае следовало подготовить в качестве преемника достаточно стабильный режим, который бы по возможности максимально долго отстаивал стратегические и экономические интересы Британии и не переметнулся бы на советскую сторону в холодной войне. Требования стабильности, соблюдения британских интересов и отчасти демократии заставляли находить общий язык с народом бывшей колонии и его элитой. Поэтому слишком активная защита прав и интересов меньшинства могла просто раздражать большинство и наносить таким образом существенный ущерб британским интересам. Тем более что сколько-нибудь долгосрочные обязательства Британии по защите меньшинств во многом противоречили бы одной из главных целей деколонизации, преимущественно состоявшей именно в сокращении британских обязательств по всему миру. В любом случае собственная конституция Британии, которой неизменно руководствовались в своих действиях британские чиновники, не содержала никаких биллей о правах и никаких гарантий для меньшинств, а также и никаких упоминаний о пропорциональном представительстве.
Раздел колонии между населяющими ее народами, возможно, озлобил бы большинство и обратил бы вспять давнюю традицию попыток создания больших, экономически жизнеспособных и обороноспособных государств, Не говоря уже о том, что это могло бы создать крайне нежелательный прецедент для других колоний. Более того, даже если географическое распределение народов по территории колонии и позволяло думать о разделе как о приемлемом мероприятии, он легко мог бы выродиться в кровавые этнические чистки. Еще одной проблемой было то, что чем ближе была деколонизация, тем меньше пространства для маневра оставалось у британцев. Все труднее становилось рассчитывать на полное повиновение приказам уходящего имперского режима местных чиновников и солдат, особенно если эти приказы встречали оппозицию их собственного народа и будущих политических хозяев- Основной причиной поспешного ухода британцев из Индии в 1946-1947 годах послужило сознание того, что в условиях приближающегося завершения британского правления и быстро нарастающих этнических и межобщинных противоречий нельзя было больше полагаться на индийскую бюрократию и армию.
История деколонизации Южной Азии наглядно иллюстрирует многие из этих положений, но также показывает, насколько по-разному шел этот процесс в различных колониях. Во время Второй мировой войны Британия уступила Бирму Японии, В 1945 году британцы вернулись, полные решимости восстановить экономику за период прямого правления, а также вернуть долги тем национальным меньшинствам, которые сильно помогали британцам в борьбе с японцами. Однако очень быстро стало ясно, что бирманское большинство и его элита контролируют большую часть рычагов власти. Выбить их с этих позиций можно было, только прибегнув к помощи военных, что голландцы попытались (вполне, надо сказать, безуспешно) сделать в Индонезии между 1945 и 1949 годами. За исключением Малайи, где британцы располагали поддержкой большинства, они после 1945 года никогда не предпринимали попыток военного вмешательства, Бирма уж тем более не стоила таких жертв. Из колонии пришлось уйти, не дав меньшинствам никаких гарантий их прав и даже не оставив в Бирме стабильного правительства, которому можно было бы передать власть. Немедленным и неизбежным результатом таких действий стала гражданская война, причем вооруженная борьба некоторых меньшинств против центрального правительства в Рангуне продолжается и по сей день.