ений имперской правящей элиты и народа имперского центра.
Одно очевидное различие между исламской и советской империями заключается в том, что последняя была слишком недолговечной – срок ее существования, по сути дела, не превышает одной человеческой жизни. Отчасти это отражает общую мировую тенденцию к ускорению изменений в технологиях и менталитете, которые могут подорвать любую политическую систему, за исключением самых гибких. Другой дополнительной причиной такой скоротечности мог послужить недостаточно всеобщий характер советской идеологии. На множество капитальных гуманитарных и религиозных вопросов у марксизма-ленинизма не было готового ответа. Поскольку советская идеология была материалистической и, как говорится, «от мира сего», она, например, не могла удовлетворить извечные человеческие чаяния бессмертия. Еще более она была уязвима благодаря очевидным для всех расхождениям ее теории с действительностью. Так, вопреки предсказаниям Маркса, к 1910 году, не говоря уже о 1980-м, европейский капитализм вовсе не привел к сказочному обогащению небольшой группы людей и к страшному обнищанию и готовности к революции подавляющего большинства населения континента. Точно так же ленинское предсказание о неизбежности войны между капиталистическими державами и окончательном триумфе социализма не выглядело слишком убедительным в 1985 году, когда к власти пришел Горбачев, предпринявший необходимое переосмысление ленинской доктрины, которая при его предшественниках определяла советскую внешнюю политику. Послание ислама было направлено скорее к сердцу каждого конкретного человека, и его труднее было фальсифицировать. Марксизм, даже советский марксизм-ленинизм, был слишком сух и интеллектуален себе во вред. Высокая исламская идея вполне могла составить конкуренцию марксизму и в этом отношении, но ислам также всегда оставлял место для более популистского, эмоционального и чувственного толкования, лучше всего воплощенного суфиями и дервишами. Хотя ранняя советская пропаганда в своих фильмах и плакатах бывала порой великолепна, в целом (что не выглядит удивительным, если сравнивать их идеологии) фашисты были более эффективны в призывах к эмоциональному чувственному и иррациональному элементам в индивидуальной и массовой психике.
Сказать, что ислам – это религия, а марксизм – идеология, значит сказать банальность, но в действительности это различие представляется очень существенным, Для ислама больше всего прочего значит истинная вера, жизнь, прожитая в соответствии с этой верой, и отношения человека с Богом. Разумеется, политика и экономика не совсем безразличны для ислама, но они имеют второстепенное значение, К примеру, несмотря на вековое существование исламской монархии, ничто в исламской вере не указывает на то, что монархия является лучшей формой правления для исламских народов. Более того, к моменту возникновения Османской империи в пятнадцатом веке исламская цивилизация уже существовала на протяжении трех четвертей тысячелетия. Глубоко укоренились истинная исламская вера и легитимные законы и обычаи мусульманского общества. Ни один мусульманский правитель не отважился бы бросить вызов этой вере или переступить границы, которые еще до него были очерчены для политических действий легитимного правления. Если бы он сделал это, дни его были бы сочтены. Тоталитаристским поползновениям коммунистических режимов западные ученые противопоставляли концепцию гражданского общества – другими словами, обширную сферу мысли и деятельности, защищенную законом от государственного вмешательства. Хотя османская концепция общества никогда не была либеральной или демократической, она все-таки во многих отношениях подразумевала его значительную независимость от государства. Как мы уже видели, османские правители полагали, что вопросы веры, семьи, правосудия; культуры и образования в исламском обществе являются прерогативой религиозных лидеров мусульманских общин. Из такого подхода естественно вытекало, что по соображениям здравого смысла немусульманским общинам – иначе говоря, большим христианским и еврейским этническим группам -должно быть позволено иметь такую же автономию в этих вопросах. Одним из главных элементов существования системы милетов было именно то, что в османской теории и практике обширные сферы социальной жизни не были политизированы. Во всех этих аспектах советский режим разительно отличался от Османской империи. Большевики своими силами создали первое в мире социалистическое общество. Поэтому им самим пришлось определять его структуру, включая взаимоотношения между политической, социальной и культурной сферами. Маркс был философом-материалистом, и, по его мнению, историческое развитие определялось прежде всего экономическими отношениями, И хотя Ленин в этом смысле оставался марксистом до мозга костей, склад его мышления был в значительной степени политическим. Его больше интересовало, как наилучшим способом захватить и удержать власть (причем именно в российских условиях) и как использовать эту власть для построения социалистического и впоследствии коммунистического общества, которое должно стать окончательной целью и высшей стадией развития человеческого общества. В противоположность исламу экономические и политические вопросы составляли сердцевину марксистско-ленинской идеологии. Эта идеология никогда не могла бы допустить, чтобы какая-либо сфера общественной или культурной жизни была автономной, аполитичной или свободной от государственного вмешательства. Ведь основным назначением ленинского государства как раз и было преобразование традиционного общества и культуры в современное социалистическое сообщество.
Российский и тюркский народы на протяжении большей части времени существования империи не имели возможности выбирать во власть своих представителей, а имперская правящая элита ни в каком смысле не была ответственна перед народом имперского центра. Вместо того элита преследовала свои собственные интересы, которые она выдавала за интересы империи. Члены имперской элиты могли происходить, а могли и не происходить из основного народа империи, могли проявлять заботу о его культурных и экономических нуждах, а могли и не проявлять. В разные времена это происходило по-разному. К примеру, в большевистской элите первого призыва преобладали евреи и поляки по происхождению и космополиты по культуре. В политике они были «марксистами-интернационалистами» и весьма враждебно относились к традиционным русским ценностям и традиционным элементам русской политической идентичности. К концу брежневского правления в элите стало гораздо больше русских по происхождению, что отчасти было результатом огромной социальной мобильности, характерной для сталинской эпохи. Но эти русские высшие партийные чиновники имели за своими плечами десятилетия работы в партийном и государственном аппарате и, отгороженные в буквальном смысле забором от остального русского общества, вели привилегированное существование. Они дальше отстояли от своего общества, чем представители политических элит на Западе, поскольку им не приходилось заботиться о своем переизбрании, а также отчасти потому, что их привилегированный образ жизни при социализме никогда не был полностью легитимным и, следовательно, лучше всего было прятать его подальше от глаз народа. В период своего расцвета османская элита, очень часто нетюркская по происхождению и объединяющая в себе элементы смешанной исламской, арабской и персидской культуры, была еще более далека от простых турок. Турецкий язык османского двора был малопонятен анатолийскому крестьянину, и имперская элита использовала термин «турок» в значении «мужик», «деревенщина».
В последние десятилетия советской и Османской империй многие русские и турки не видели в них «свою» страну. Руководящие кадры обеих империй все больше состояли из представителей основного народа, обе империи могли считаться защитницами русских и турецких интересов от внешних врагов, а имперская идеология утверждала, что русским и туркам уготованы главные места в мировой политике великих держав. Тем не менее отношения основных народов и империи всегда оставались двусмысленными. Простые русские люди имели все основания сомневаться в том, что их империя действительно служит народным интересам, поддерживая коммунистические режимы в Восточной и Центральной Европе при помощи российской нефти и газа или тратя огромные суммы на соперничество с Соединенными Штатами в области вооружений и освоения космического пространства, а также всеми способами поощряя международное коммунистическое движение. Кроме того, для многих русских мысль о том, что они живут в империи, была неприемлема как раз потому, что, будучи убежденными марксистами-ленинцами, они считали, что империя обогащает народы метрополии, в то время как советская империя требовала от России только все новых и новых жертв. Простые турки имели еще больше оснований полагать, что являются жертвами, а не бенефициантами империи. Налоги и рекрутские наборы лежали на обнищавших анатолийцах даже более тяжким бременем, чем на русских, и никак нельзя было понять, какую выгоду преследует турецкий крестьянин, защищая османское правление на христианских Балканах или в арабских провинциях.
В империи Габсбургов отношения между австрийскими немцами и габсбургским государством также были довольно неоднозначными, особенно в последние десятилетия империи. В большей степени, чем турки в 1914 году, и в гораздо большей степени, чем русские при советском режиме, австрийские немцы представляли собой довольно разношерстную группу, состоявшую из различных общин, а не единый народ, не говоря уже о политически сознательной нации. Разумеется, габсбургское государство ни в коей мере не чувствовало себя ответственным перед этим «недонародом». С другой стороны, немецкий был внутренним языком офицерского корпуса и центральной бюрократии, и обе эти группы, как правило, состояли из немцев по этническому происхождению и культуре. Немецкие элиты в целом легче отождествляли себя с этим государством, чем венгры, чехи или другие народы монархии. Многие австрийские немцы видели в государстве средство, которое выводит их на ведущие культурные и геополитические роли в мире. Как и в случае отношения русских к Советскому Союзу, взаимоотношения австрийских немцев с империей Габсбургов были весьма амбивалентными и