Османская империя: местные элиты и механизмы их интеграции, 1699-1914
Введение
С первых дней существования Османской империи ее отличительной чертой было наличие централизованного чиновничьего аппарата. Единственным источником легитимации власти служили расположенные в столице административные институты, возглавляемые султаном и управляемые его единственным заместителем – великим визирем. Другие центры влияния, за пределами столицы, не имели политической легитимации. Они, если не получали официальных титулов или на них не возлагались специальные функции, были лишены институциональной стабильности. Возможным исключением являлись главы племен в некоторых отдаленных районах империи, где центральной власти никогда не удавалось создать постоянную провинциальную администрацию. То есть местные элиты традиционно не рассматривались как законные обладатели политической власти наряду с центром. Единственным исключением было «Соглашение» (Sened-i ittifak) от 1808 года, навязанное Махмуду II представителями аянов, которые имели военное влияние в Стамбуле. Но в результате предпринятых Махмудом II мер по централизации страны этот документ остался мертвой буквой закона. Период реформ, последовавший после 1839 и продолжавшийся до 1908 года, ознаменован тем, что османский чиновничий аппарат осознал необходимость сотрудничества с провинциальными элитами. Эта политика достигла апогея в период действия первой Конституции(1877–1878). Однако, после 1908 года произошли изменения, в результате которых местные элиты стали получать указания из центра. В периферийных районах, таких как Албания и Аравия, эта централизация привела к восстаниям и в последующем – к сепаратистским действиям.
В традиционные местные элиты, уходящие своими корнями в ранние периоды османской истории, входили управляющие военными феодами – сипахи (timarli sipahi), провинциальная знать (ayan, mütesettim, voyvodä), местные мусульманские и немусульманские сановники, вожди племен и автономные правители. На протяжении веков административное и политическое влияние этих элит менялось. Хотя некоторые из них в XIX веке исчезли, другие сохранились вплоть до начала XX.
1Провинциальные элиты в XVIII веке (1699–1808)
УПАДОК КЛАССА TIMARLI SIPAHI Административные и финансовые изменения, происходившие в стране с конца XVI века, сделали административные, военные и финансовые функции управляющих военными феодами ненужными. Кроме того, изменились сами владельцы военных феодов. В результате длительных войн с Ираном (1578–1618) провинциальные губернаторы были вынуждены наделять военными феодами тысячи анатолийцев (туркмен, курдов и т. п.), чтобы они создавали новые кавалерийские отряды. Хотя первоначально положение timarli sipahi могли занимать только члены правящего военного класса, эта новая практика открыла народным массам возможности для вступления в правящую элиту. Тем временем, уже существовавшая практика передачи наследственного статуса timarli sipahi, особенно племенным группам, была расширена и стала включать в себя стратегические пограничные земли. Таким образом, предоставление статуса timarli sipahiB Боснии, Албании или в регионах, граничащих с Ираном, стали контролировать местные знатные семьи и вожди племен. Оставшиеся военные феоды в Анатолии и на Балканах либо отдавались под облагаемые налогом сельскохозяйственные участки, либо использовались центральными властями в качестве синекуры (iarpalik) для высокопоставленных чиновников или военных офицеров. Так как эти функционеры никогда не проживали в провинции, они назначали своих наместников, называемых mütesellim или воеводами, для управления феодами и сбора налогов. Наместников выбирали среди местной знати (аянов), которые использовали эту возможность для усиления своего влияния в данной местности1.
РОСТ ВЛИЯНИЯ АЯНОВ Ухудшение положения военных феодов сопровождалось расширением финансовой практики сбора налогов с наделов. В качестве облагаемых налогом управляющих на государственных землях, т. е. бывших военных феодах, выступали аяны. Но одновременно они занимали должности mütesellim, наместников, и поэтому аккумулировали огромные богатства. Это богатство позволяло аянам содержать значительные наемные войска. Они использовали их для подавления бандитских вылазок и тем самым обеспечивали себе поддержку и доверие местного населения. Эти ayan-mütesellim, контролировавшие обширные регионы, заставляли менее крупных аянов в областях или деревнях собирать для них налоги. Для центральной администрации аяны стали необходимы, особенно во время войны, так как именно они предоставляли финансовые средства, людскую силу, провизию и скот. В то же время они использовали делегированную им государством власть для укрепления своего влияния в провинциях2.
Должность mütesellim стала важным средством обеспечения богатства и влияния на провинциальном уровне, что, в свою очередь, вызвало жесткую конкуренцию среди семей аянов. Конкуренция сопровождалась интригами, взятками, кровавыми столкновениями и союзами с племенными группами и местными бандитами. Такая борьба стала обычной практикой, особенно в XVII и начале XVIII века. В течение XVIII века некоторые семьи аянов монополизировали назначение на должность mütesellim, и центральная власть потеряла свою решающую роль в назначении на эту должность. Это событие сопровождалось возникновением во многих частях империи статуса наследования должности mütesellim. Но, несмотря на все эти факты, mütesellim продолжали действовать как официальные представители губернаторов провинций и как наместники функционеров, занимавших высокие посты в столице3.
Хотя mütesellim являлись влиятельной силой, они, тем не менее, должны были действовать в сотрудничестве с городским советом, который заседал в столице провинции, и во главе которого стоял kadi. В этот совет входили другие знатные люди провинции, такие как янычары и другие военные начальники, местные религиозные сановники, другие аяны, зажиточные торговцы и представители гильдий. В XVIII веке городские советы возникли как главные органы местного самоуправления. Сам mütesellim вышел из членов такого совета. Если совет был недоволен mütesellim, он мог послать в столицу петицию с жалобой, и иногда это могло привести к снятию с должности или к наказанию наместника4.
Война между Россией и Османской империей в 1768–1774 годах и последующие военные столкновения на Балканах увеличили политическое и военное значение некоторых семей аянов. Недостаточный военный потенциал янычар и кавалерийских отрядов вынудил центральную власть полностью положиться на крупных аянов. Некоторые из них стали править целыми провинциями, такими как Албания и Греция, Западная Анатолия, центральная часть Анатолии, Сирия и др5.
Открытое неповиновение центральной власти особенно проявлялось среди аянов на Балканах; они отказывались поддерживать усилия Селима III по созданию регулярной армии с всеобщей воинской повинностью, а также его политику по централизации страны. Пик влияния аянов в империи пришелся на 1808 год, когда аян Рузы (Болгария) Алемдар Мустафа Паша оккупировал со своими войсками Стамбул, сверг с престола Мустафу IV и посадил на трон Махмуда II. Алемдар Мустафа узурпировал должность великого визиря и вызвал в Стамбул некоторых аянов для проведения общей ассамблеи. Было объявлено, что аяны будут поддерживать закон и порядок не только в провинциях, но и в столице, и будут защитниками населения. Они же выступили и как главные гаранты всех этих заявлений6.
Махмуд II был вынужден подписать этот документ, однако, благодаря мерам по централизации страны, через десять лет большинство влиятельных аянов лишились своего политического веса7.
МЕСТНАЯ АРИСТОКРАТИЯ В ПЕРИФЕРИЙНЫХ РЕГИОНАХ Ядро Османской империи состояло из тех регионов (Болгария, Греция, Фракия, западная и центральная части Анатолии), в которых система военных феодов была доминирующей административной структурой. Несмотря на снижение влияния timarlisipahi после XVI века и усиление тенденций к децентрализации, наследие централизованного правления в этой части империи не позволило крупным аянам получить политическую легитимацию своей фактической власти. Положение было иным в отдельных периферийных регионах, где древние династии и племенная аристократия продолжали существовать под Османским правлением.
Босния и Албания были пограничными районами на Балканах и часто становились ареной военных столкновений с Габсбургами и Венецией. Хотя в этих регионах существовала система военных феодов, стратегическая значимость этих мест заставила Османскую администрацию предоставить членам бывшей местной знати статус timarli sipahi – губернаторов и военных командиров. Упадок системы военных феодов и подъем за счет этого облагаемого налогом земельного хозяйства привел к повышению влияния этих местных династий. После Карловицкого договора (1699) географически уязвимое положение Боснии усилило зависимость Османской администрации от местных вооруженных отрядов, находившихся под командованием местных kapetan. Капитаны, выходцы из различных социальных слоев, узурпировали полномочия и функции государственных чиновников, присваивали себе собираемые с государственных наделов налоги и захватывали огромные сельскохозяйственные угодья. И в Албании на протяжении всего XVIII века росло влияние местных семей, имеющих облагаемые налогом сельскохозяйственные угодья, а также закреплялись привилегии по наследованию должностей вождей (bayrakdar), под командованием которых находились отряды племен. В начале XIX века боснийская и албанская знать и местные военные лидеры были практически независимы, в то время как назначаемые из центра губернаторы имели весьма ограниченное влияние8.
В граничившем с Ираном Курдистане Османская администрация, после его захвата, передала феодальные права местным династиям. Они располагались в недоступных для какой-либо власти местах и считались губернаторами автономных государственных санджаков (hukumetsancaks). Эти семьи не платили налогов и не предоставляли какой-либо регулярной военной помощи Османскому государству. Курдские племена переместили к Иранской границе, где они служили в качестве постоянной милиции, при условии постоянного освобождения от уплаты налогов. Другие династии были объединены в санджаки, известные какyurtluk или ocaklik. Хотя они были организованы по типу обычных военных феодов, управление такого типа санджаков осуществлялось местными семьями. С другой стороны, они обязывались платить налог со своих владений и служить во время военных действий. Когда центральная власть была сильной, а войска султана располагались поблизости, правители этих курдских санджаков, как правило, выполняли свои обязательства. В другие времена они обычно не стремились выполнять свои финансовые и военные обязательства. Военные феоды с назначаемыми из центра правителями санджаков оставались в Курдистане скорее исключением. Процесс децентрализации подталкивал местные династии к мысли о получении полной автономии. Hukumetsancaks и yurluks все чаще превращались в полунезависимые курдские эмираты, как Бабан и Бедиран9.
В Сирии, в таких городах, как Дамаск, Алеппо или Иерусалим, имелись такие же местные элиты, как в Анатолии или на Балканах (аяны). В XVIII веке известные семьи, например, Муради или Азм, приобрели решающее влияние в южной части Сирии, главным образом, благодаря облагаемым налогом хозяйствам и должности mütesellim. Члены семьи Азм впоследствии стали официальными губернаторами в Сирии. В последние десятилетия XVIII века янычар Сеззар Ахмед Паша, путем интриг и военной силы, установил свое господство в Палестине и был официально назначен правителем региона. Вне границ крупных городов прямой контроль Османской администрации уступал свои позиции в пользу бедуинских племен и вождей друзов. Бедуины были объединены в кочевые конфедерации слабо связанных между собой племенных единиц. Поскольку они угрожали коммуникациям между городами и часто нападали на сельскохозяйственные поселения, а иногда даже и на местные города, то одной из главных обязанностей Османских правителей в арабских провинциях было контролировать передвижения бедуинов. В дополнение к военным методам администрация, чтобы прекратить нападения, платила их вождям «заработную плату». В других случаях главы крупных конфедераций бедуинов получали почетные титулы, и их просили контролировать поведение подвластных им племен. Но один из вождей бедуинов, Захир аль-Омар, в течение 1750–1775 годов смог держать под контролем целое автономное государство, занимавшее всю северную часть Палестины и южную часть Ливана10.
Если взглянуть на Египет и Ирак, то характерной особенностью этих двух регионов были местные элиты мамелюков. Мамелюки – класс военных рабов турецкого и кавказского происхождения, объединенные в военные поселения и контролировавшие местную политическую жизнь военными и финансовыми средствами. После завоевания в 1517 году Египта элита мамелюков легко инкорпорировалась в Османскую администрацию. Бывшие главы богатых поселений мамелюков превратились во владельцев облагаемых налогом хозяйств и получили титул санджак-беев (sancakbey1). Хотя они никогда не вели себя как настоящие правители санджаков, титул санджак-бей означал признание их как членов правящей элиты Османской администрации. Мамелюки Османского Египта были командирами рекрутируемых на месте военных отрядов, перевозили ежегодно собираемые в Египте налоги, организовывали караваны пилигримов в Мекку, возглавляли египетскую финансовую администрацию и выступали в качестве вице-губернаторов в отсутствие назначенного из центра губернатора. Два-три крупных семейства мамелюков постоянно конфликтовали между собой по поводу монополизации власти. В конце XVIII века возникли поселения, которые попытались стать фактически независимыми от Стамбула. Наконец в 1811 году мамелюков истребил янычар Мехмед Али Паша, который стал полунезависимым губернатором Египта11.
Ирак был пограничным районом, где постоянной Османской администрации не существовало вплоть до XIX века. Главными причинами отсутствия контроля со стороны центра были следующие: значительная географическая отдаленность от Стамбула, регулярные вторжения Ирана на эти территории и преобладание курдских и арабских кочевых племен вне городов. Местные кланы или командиры местных отрядов, напротив, старались узурпировать административную власть. Иногда посты губернаторов продавались управляющим местных поселений. Начиная с XVIII века и позже Ирак находился под контролем семьи мамелюков грузинского происхождения, которая сумела монополизировать назначение губернаторов Багдада только из собственной среды. Эта олигархия способствовала установлению относительной стабильности в регионе. В 1831 году Османская центральная администрация мамелюков ликвидировала12.
Курдские и арабские племена были полуавтономными социальными и военными единицами, которыми управляли их собственные вожди на основе обычного права. Центральные власти не имели прямых контактов с членами этих племен. Посредниками между племенами и Стамбулом выступали главы конфедераций племен. Эти главные вожди признавались Блистательной Портой, если они гарантировали Стамбулу свою лояльность, регулярную плату налогов и поддержание правопорядка на своей племенной территории13.
ПОЛУНЕЗАВИСИМЫЕ РЕГИОНЫ Границы Османской империи включали в себя территории, которые имели свое особое государственное устройство, административные институты, регулярные войска, а иногда и свои дипломатические отношения. В их числе Хиджаз, Тунис и Алжир, Крымское Ханство, Валахия и Молдавия, которые были признаны Стамбулом как отдельные политические единицы.
Когда от мамелюкского султаната Египта к Османской империи отошел Хиджаз (i517)’ этот регион уже на протяжении пяти веков имел полунезависимый статус. Он сохранился и под Османским правлением. Местными правителями Хиджаза были шерифы Мекки, потомки пророка Мухаммеда, которые представляли местную олигархию конкурирующих между собой кланов. Хотя формально шерифа назначал центр, эту должность всегда занимали члены семьи Хашемитов. Шерифы никогда не платили какой-ли-бо дани и никогда не посылали в центр военные отряды14.
Тунис и Алжир, территории Османской империи на самом «дальнем западе» ее границ, управлялись военными олигархиями из янычар. Хотя в начале XVI века там правили бейлербеи (beylerbey1), назначаемые из Стамбула, их также затронул период децентрализации, и с начала XVII века и далее власть в этих провинциях захватили военные командиры местных янычарских отрядов. Правители, dey (от dayi, буквально – дядя) или bey, фактически проводили волю военных отрядов, солдаты которых рекрутировались из анатолийцев. Что касается Алжира, то там не было наследственной системы передачи власти, и каждого дея либо снимала, либо убивала клика командиров, которая затем ставила нового дея. В Тунисе, напротив, династия Хусаинидов правила страной в течение всего XVIII века. И алжирские деи, и тунисские беи, получив от центральной администрации титулы beylerbeyi, должны были посылать Стамбулу установленную сумму дани и оказывать помощь Османскому государству своими морскими силами. Тунис и Алжир де-факто были городами-государствами, власть олигархий в них не распространялась дальше городских стен Алжира, Орана, Константины и Туниса15.
Крымское Ханство, Валахия и Молдавия, будучи полунезависимыми монархиями, признавали Османский сюзеренитет, но оставались независимыми во внутренних делах. Эти государства имели свой чиновничий аппарат и армии, имели право чеканить свои монеты. Иногда эти страны предпринимали такие внешнеполитические шаги, которые противоречили интересам Блистательной Порты, и тем самым могли приводить к конфликтам со Стамбулом. Правители Валахии и Молдавии (воеводы) избирались из местной землевладельческой аристократии, бояр, и формально утверждались Стамбулом. В Крыму Блистательная Порта ратифицировала занятие ханского престола представителями семейства Гирей, членов династии Чингиз Ханидов. Дети правящих элит этих трех стран часто проводили свою юность в качестве заложников во дворце султана, где они получали образование в области турецкой и исламской культуры. В начале XVIII века среди местных элит в Валахии и Молдавии усилилась тенденция к достижению полной независимости. Это вынудило Блистательную Порту формальную систему избрания заменить назначением на посты воевод лояльных греков из элиты фанариотов (Phanariot). В том же веке растущая мощь России ослабила на севере автономные позиции Крымского ханства в отношении Османской империи. После 1699 года Крым все больше зависел от Османской мощи в деле сохранения своей территориальной целостности, что дало Блистательной Порте большие возможности для вмешательства во внутренние дела Ханства16.
2Провинциальные элиты в эпоху реформ (1808–1918)
Период реформирования между 1808 и 1918 годами выявил общую тенденцию к централизации, которая непосредственно сказалась на местных элитах: в ядре империи они потеряли свое политическое влияние и были интегрированы в местные администрации, созданные государственниками-реформаторами. Местные элиты в периферийных районах оказывались вынужденными согласиться с присутствием государственной власти. Предпринимались попытки заменить привилегии феодального характера нормами, основанными на принципах закона и рациональности. Но до 1908 года Блистательная Порта сотрудничала с местными элитами и проводила эти меры, сохраняя гибкость в периферийных регионах. Младотурки же, напротив, пытались добиться в местных администрациях идеально тотального единообразия, отказываясь сотрудничать с периферийными элитами.
НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ МЕСТНЫХ ЭЛИТ И РЕАКЦИЯ ПРОВИНЦИЙ (1808–1839) Правление Махмуда II ознаменовалось разрушением в провинциях политического и военного влияния аянов и местных династий. Эта политика проводилась с помощью ряда военных, административных и полицейских действий. В результате были ликвидированы политическое и военное влияние этой знати. С другой стороны, хоть и в урезанном виде, но все еще сохранялось экономическое влияние аянов17.
После подавления недовольных аянов Махмуд II обратил свое внимание на те династии, которые, оставаясь лояльными центральным властям, все еще обладали политической и военной силой. Блистательная Порта использовала различные предлоги, чтобы снять аянов с постов mütesellim и передать эти должности либо менее влиятельным представителям знати, либо назначенным из центра чиновникам. Молодых членов влиятельных династий отправляли в Стамбул и устанавливали над ними полицейский надзор. Других назначали губернаторами подальше от своих районов влияния18.
Хотя сила аянов была ликвидирована, социально-экономическое влияние местных династий в провинциях сохранялось. До второй половины XIX века члены бывших семей аянов все равно занимали должности в местной администрации. Фактически, только когда увеличилось число средних и высших школ, отпрысков знатных семей стали нанимать на должности в провинциях в качестве оплачиваемых чиновников. Это явление ознаменовало постепенную интеграцию местных элит в имперскую администрацию. Другие члены знатных местных династий аянов становились чиновниками Блистательной Порты или делали карьеру в высшем командном составе армии19.
Решающим шагом в ослаблении местных аянов стала официальная ликвидация института военных феодов (timaf). Хотя старые военные феоды уже давно изжили себя, в Анатолии и на Балканах timar формально все еще существовали, и сидели на них сипахи, то есть воины-конники. И в Албании, и в Боснии эти конники занимали свои должности по наследству. Когда Махмуд II в 1831 году официально отменил военные феоды и должность сипахи, этот шаг означал для албанцев и боснийцев отъем земли, которую местные военные начальники занимали не одно поколение. Поэтому отмена военных феодов вызвала на Балканах яростный протест20.
Общей реакцией Анатолийских и Балканских аянов на правительственную политику централизации страны стала их готовность приспособиться к новым административным и политическим условиям. Начиная с 1830-х годов члены формально влиятельных династий-аянов были готовы принять должности оплачиваемых администраторов областей (kaza) и более мелких административных единиц (sancak, liva). Адаптация к новым условиям позволила местным элитам сохранить в какой-то степени свое влияние на провинциальном уровне21.
Положение полунезависимых регионов в XIX веке значительно отличалось от положения других провинций империи. В отличие от общей тенденции ослабления и постепенного включения аянов и других местных элит в процесс централизации, большинство полунезависимых регионов порвали с имперской системой. В 1774 году независимым стало Крымское Ханство, в 1783 оно было присоединено к России. В 1830 году Алжир оккупировала Франция. Тунис оставался владением Османской империи до французской оккупации в 1881 году. Но эта провинция выбрала собственный путь внутренней централизации и политической и административной модернизации, превратившись в самостоятельное квазинациональное государство. Хотя Валахия и Молдавия номинально оставались частью империи до 1878 года, Османское политическое влияние ослабло и в ходе XIX века уступило место влиянию России. Можно даже сказать, что после 1812 года Дунайские княжества быстро превратились в своего рода Русско-Османский кондоминиум, подкрепленный Адрианопольским договором 1829 года22.
Кроме отхода от империи этих регионов, возникли новые полунезависимые районы – Сербия и Египет. До 1804 года Сербия контролировалась местными начальниками из янычар, которые одновременно были аянами и угнетали христианское крестьянство. Попытки Османской администрации предотвратить злоупотребление властью со стороны янычар и улучшить положение местных христиан провалились: янычары убили губернатора Белграда и вырезали сотни представителей сербской знати. Эти события привели к Сербскому восстанию 1804 года, следствием которого стало вытеснение османской администрации из Сербии. В 1834 году был отменен османский режим землепользования, и мусульманские землевладельцы оказались вынужденными покинуть страну. В 1878 году Сербия стала независимой монархией23.
После уничтожения элиты мамелюков (1811) Мехмет Али Паша провел реформы по централизации и модернизации Египта, превратив эту провинцию в полунезависимую региональную державу. В 1841 году Блистательная Порта признала Мехмет Али Пашу наследным губернатором Египта24.
ПЕРИОД ТАНЗИМАТА И ПРИМИРИТЕЛЬНЫЕ ШАГИ В ОТНОШЕНИИ МЕСТНЫХ ЭЛИТ (1839–1876) После бурного периода 1808–1839 годов государственники-реформаторы эры Танзимата, проводя политику централизации, все же старались найти общий язык с провинциальными элитами. Главная причина изменения политики в отношении местных элит заключалась в том, что присутствие аянов, даже лишенных политического влияния, оставалось в провинциях бесспорным социально-экономическим фактором. Несмотря на конфискации, аяны по-прежнему владели крупными участками земли и богатствами и продолжали выступать в качестве феодалов, управляющих земельными хозяйствами, и в качестве ростовщиков. Народ смотрел на них не как на угнетателей, а как на благодетелей и защитников. То есть аяны сохранили свое престижное положение среди местного населения, и люди уважали титул аян больше, чем титулы государственных чиновников. В таких условиях для претворения в жизнь реформ по модернизации страны государственным представителям эры Танзимата требовалось активное сотрудничество со стороны местных элит.
На протяжении веков считалось, что собственником земли в Османской империи в конечном счете является государство, а крестьяне и феодалы – лишь пользователи этих земель. Но в ходе децентрализации в XVII и XVIII веках аяны и другие элиты утверждали, что они уже имеют наследственные права на обрабатываемые земли. Земельный кодекс 1858 года, вновь подтвердив право собственности только за государством (за исключением отдельных частных земель и земель, принадлежащих религиозным фондам), постановил, что правительственные учреждения могут передавать землю во владение отдельным лицам. Владелец получал документ о титуле (tapu), в котором закреплялось его право на землю. Общинные сроки владения не признавались. Этот закон стал важным шагом к развитию понятия частной собственности в землепользовании. В Анатолии и на Балканах Земельный кодекс укрепил в этом отношении позиции аянов.
Заслуживает внимания тот факт, что в этот период наблюдался рост зажиточного класса торговцев, ставший результатом интеграции Османской империи в мировую экономику. В городскую элиту торговцев входили как мусульмане, так и немусульмане. Растущее богатство светской немусульманской торговой элиты привело к изменению в мировоззрении греческого, славянского и армянского населения. На смену строгому религиознообщинному мировоззрению предыдущих веков приходили более светские националистические взгляды. В провинциальных портах Салоники, Измир, Трабзон и Бейрут появился весьма значительный средний класс христиан, ориентированный на западный стиль жизни. Дезинтеграция патриархальных немусульманских религиозных общин, разделившая эту часть населения на светские сегменты стала еще одной причиной, по которой государственники Танзимата интегрировали эти новые группы в новую административную структуру.
АДМИНИСТРАТИВНЫЕ МЕРЫ И АЯНЫ УказГюльхане (1839) гарантировал безопасность жизни, собственности и чести всех подданных империи, независимо от исповедуемой религии, и принадлежности к тому или иному классу. В другой его статье объявлялось о ликвидации облагаемых налогом хозяйств. Стремление реформаторов к установлению регулярного гражданского правления в провинциях означало ликвидацию феодальных прав и привилегий. Тем самым эта политика наносила удар по аристократиям в периферийных регионах и племенных районах, что вызывало местное сопротивление.
Ликвидация института облагаемых налогом хозяйств и стремление наделить губернаторов компетенцией сборщиков налогов привели к возникновению нового института власти – назначаемого из центра «сборщика доходов от налогов» (muhassih emval). Следующим шагом реформаторов Танзимата стало превращение городских советов в полупредставительские органы местного правления, которые интегрировали местные элиты в регулярные структуры провинциальной администрации и уравновесили власть губернатора. В 1840 году был издан указ о создании провинциальных советов на уровне мелких административных единиц (sancak) и крупных округов (kaza). Но если в традиционных городских советах заседания организовывал и проводил в качестве председателя местный kadi, то после 1840 года председательствовать стали новые административные чиновники, присылаемые из Стамбула25.
Провинциальные советы были двух типов: большие советы (buyukmeclis) и малые советы (kucukmeclis). Их главные обязанности сводились к обсуждению и решению вопросов налогообложения и местной полиции26. Немусульмане впервые за всю историю Османской империи получили право голоса в провинциальной администрации. К сожалению, немусульманские религиозные иерархи и знать, вошедшие в советы, использовали свое членство для укрепления собственной власти над своими общинами. В 1850-е годы эта ситуация усугубилась и в конечном итоге привела к внутренней реформе немусульманских общин.
Важно отметить, что целый ряд губернаторов мелких административных единиц, занявших свои посты между 1840-ми и 1860-ми годами, пришли из местных аянов. Блистательная Порта очень нуждалась в верных государству аянах. Упомянутые выше мероприятия по реорганизации сил безопасности и гражданской администрации создали вакуум власти на провинциальном уровне, который могли заполнить, по крайней мере временно, только они. Лишь после 1864 года все государственные должности стали занимать чиновники, присылаемые из самого Стамбула27.
Закон 1864 года о провинциях, установивший новую административную структуру, не давал местным элитам возможность расширить свое участие в решениях по проблемам провинций. Единственное изменение касалось восстановления процедуры избрания знати в городские советы. Другим новшеством стал принцип представительства в советах всех религиозных глав официально признанных немусульманских общин28.
МЕСТНЫЕ АРИСТОКРАТИИ ПЕРИФЕРИЙНЫХ РЕГИОНОВ И ПЛЕМЕННЫХ РАЙОНОВ В таких периферийных районах, как Босния и Албания, местные аристократии рассматривали унификацию провинциальных администраций и введение понятия равенства граждан как подрыв своих феодальных интересов. Мусульманская знать Боснии была не готова отказаться от феодальных прав на принудительный труд православных крестьян. Бывшие kapetan отказывались возвращать незаконно занятые ими земли православным и католическим крестьянам. Они также не хотели сотрудничать по введению института регулярного призыва в армию. Только в 1852 году Османскому государству удалось преодолеть это феодальное сопротивление, оккупировав Боснию. В Албании вожди племен и крупные землевладельцы, а также городские гильдии сопротивлялись ликвидации веками существовавших привилегий в налогообложении и военной службе. 1840-е годы были периодом местного сопротивления, и Османам так и не удалось ввести институты гражданской администрации в некоторых районах северной части Албании и в Косово29.
После возвращения Сирии под Османское правление в 1841 году городские знатные семьи (аяны и улема) и вожди сирийских племен сохранили свое влияние на местах. До 1860 года Порта не могла провести в этом регионе реформы Танзимата. Упомянутые выше административные реформы были проведены в Сирии только после межобщинной гражданской войны в Ливане и кровавой резни христиан в Дамаске. В результате конфликтов на религиозной почве Османская гражданская администрация предприняла меры по введению светских институтов. Создание светских судов и школ сузило социальные функции и влияние на местах сирийских мусульманских ulema. Постепенно сыновья сирийских аянов и улема поступили в Османские государственные школы, а новое поколение сирийской городской знати пришло на гражданскую службу и в новые провинциальные администрации30.
Ликвидация Курдских эмиратов в восточной части Анатолии в 1830-х и 1840-х годах подорвала порядок в этом регионе. Исчезновение влиятельных местных лидеров привело к анархии: вассальные племена, более не контролируемые влиятельными вождями, начали нападать на менее сильные племена и оседлое население. Центральная власть не смогла заполнить этот вакуум власти31.
Многие курдские вожди превратились в помещиков, некоторые из них мигрировали в города и образовали новый класс помещиков, осевших в городах. Отказавшись от кочевого образа жизни и став частью городской элиты провинциальных столиц восточной части Анатолии, эти вожди (agha) успешно интегрировались в Османскую политическую структуру и вошли в провинциальные советы. В отличие от вождей кочующих племен, эти agha считали себя Османскими подданными32.
Вследствие распада крупных племен выросло влияние суфийских шейхов. Шейхи мусульманских суфийских орденов, такие как Накшбандия (Naqshband1) и Кадири (Qadir1), стали влиятельными общинными лидерами. Они смогли совместить религиозную святость с материальным богатством. Они получили в дар от своих богатых последователей земельную собственность, таким образом шейхи превратились в феодальных землевладельцев. Поскольку они не были привязаны ни к какому племени, роль арбитров в местных конфликтах увеличивала их престиж. Фактически, вакуум, оставленный бывшими Курдскими эмирами, заполнили суфийские шейхи, превратившись в важный политический фактор; некоторые из них стали членами провинциальных советов33.
НЕМУСУЛЬМАНЕ И ИХ ПОЛОЖЕНИЕ В ПЕРИОД ТАНЗИМАТА Традиционное доминирование клерикалов над немусульманскими общинами стало ослабевать в результате появления нового класса зажиточных торговцев. Хотя этот новый городской средний класс обладал значительными материальными ресурсами, он был исключен из управления своими общинами. Появились также разногласия между традиционной религиозной и светской торговой элитой, получившей образование на Западе34.
В то же время реформаторы Танзимата рассматривали немусульманскую общинную структуру в ее патриархальном виде как инородное тело. Они хотели ввести институт гражданства, независимого от исповедуемой религии, но осуществлению этой цели мешал общинный раскол в обществе. Поэтому после Указа о реформе 1856 года представители османского государств, а заставили греческую и армянскую общины секуляризировать свои администрации. Вследствие этого греки в 1859, а армяне в 1863 году сформировали новые общинные структуры, что позволило мирянам участвовать в работе общинных администраций; влияние клерикалов при этом снизилось35.
Закон о провинциях 1864 года гарантировал участие в провинциальных советах не только мирян, но и всех немусульманских общинных лидеров.
ЭКСПЕРИМЕНТ С ПЕРВЫМ ПАРЛАМЕНТОМ И ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО МЕСТНЫХ ЭЛИТ В СТАМБУЛЕ (1876–1878) Декларация 1876 года о конституционном режиме была революционной в том отношении, что местным элитам впервые было разрешено участвовать в политической жизни Стамбула. Первый Османский парламент был созван в 1877–1878 годах. Из-за нехватки времени первые члены парламента избирались не населением империи напрямую, а среди членов провинциальных советов. Поэтому большую часть парламентариев составили аяны и другие представители знати. Одну треть составляли немусульмане36.
Традиционное представление Стамбула о провинциальном населении как об управляемой толпе было разрушено. Когда Абдул-Хамид II распустил парламент, правящая элита Стамбула восприняла этот шаг в основном молча, тем самым неявно продемонстрировав удовлетворение по поводу этой меры37.
АВТОКРАТИЧЕСКОЕ ПРАВЛЕНИЕ АБДУЛ-ХАМИ-ДА II И ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ ЭЛИТЫ (1878–1908) Хамидийская эра существенно не отличалась от периода Танзимата с точки зрения базисного подхода центральной администрации к местным элитам. Султанская администрация продолжала политику сотрудничества с ними, проводя одновременно курс на административную централизацию. Реформаторы Танзимата действительно установили инфраструктуру гражданской администрации в ядре империи (центральная и западная Анатолия, восточные и северные Балканы), но периферийные районы, такие как Албания, Курдистан и арабские провинции, остались неохваченными этой политикой. Отношения между местными элитами Анатолии и Блистательной Порты в основном оставались прежними. В течение 1878–1908 годов главные усилия были направлены на то, чтобы привязать местные элиты периферийных районов к Стамбулу.
Отличительной чертой явилось установление неформальных патронажных связей между Дворцом Ильдыза (Yildiz) и знатью периферийных районов. Не только местные суфийские шейхи, но и городская знать городов Албании и Сирии, вожди племен Албании и восточной Анатолии и Иракских гор и пустынь получили почетные звания и заняли положение правителей38.
ОБРАЗОВАНИЕ И РЕЛИГИОЗНАЯ ОРТОДОКСАЛЬНОСТЬ КАК СРЕДСТВО ИНТЕГРАЦИИ МЕСТНЫХ ЭЛИТ Крайне важным средством интеграции местных элит в имперскую систему стали государственные школы. Средние школы открылись в провинциях с 1860-х годов, а после 1882 года в столицах провинций начали основывать высшие школы. Там продолжали свое образование сыновья городской знати. Благодаря этим институтам: а) было обеспечено распространение турецкого языка среди албанских, курдских и арабских элит; б) провинциальные студенты узнавали о существовании империи со столицей в Стамбуле; в) студенты пропитывались суннитской исламской ортодоксальной верой и пониманием того, что Османский султан одновременно является религиозным лидером (Халифом) всех мусульман в мире; г) студентам внушалось, что служить государству и султану – значит служить Богу и исламу; д) студенты получали представление о порядке, дисциплине и материальном прогрессе39.
Государственные школы оказались очень эффективными в смысле воспитания нового, «оттоманизированного» поколения провинциальных руководителей. Главным образом это касается городских районов Албании и Сирии. Однако, в районах проживания кочевых племен государственные школы оставались неэффективными. Понимая это, Османская администрация основала специальную школу для кочевников (1892). Пятилетняя школа с полным пансионом объединяла в себе черты начальной и средней школ. Сыновей вождей Албании, Курдистана, арабских и йеменских кочевников привозили в Стамбул для обучения турецкому и французскому языкам, религии, географии, истории, математике и другим предметам. После окончания школы выпускники должны были возвращаться в свои племена. Именно их предпочитали назначать в органы местной администрации на такие должности, как жандармский офицер или глава района40.
ПЕРИОД МЛАДОТУРОК: НЕУДАЧИ В ИНТЕГРАЦИИ (1908–1918) Младотурецкая революция 1908 года, организованная секретным Комитетом единения и прогресса (КЕП), обеспечила восстановление конституции и парламентского режима. Удивительно, что КЕП в его окончательном виде был объединением периферийных районов Македонии и Албании, а конституционная революция была организована в Монастире (сейчас Битола, Македония) и лишь потом навязана Стамбулу (23–24 июля 1908 года)41.
Вначале турки, другое мусульманское население и немусульманские общины разделяли большие надежды в отношении политического будущего. Однако, содержание этих ожиданий весьма разнилось. Члены КЕП, главным образом молодые турецкие гражданские служащие и молодые офицеры, ожидали возрастания политической активности и административного объединения, которое завершило бы процесс законной и рационалистской централизации и унификации провинциальной администрации. Либерально настроенные турки и нетурецкие элиты, однако, надеялись на большую децентрализацию и даже федеральное устройство администрации, которая бы учитывала интересы периферии. Турецкие националисты и молодые армейские офицеры КЕП считали эти цели подозрительными и даже сепаратистскими, могущими привести к дезинтеграции империи42.
Поэтому первые парламентские выборы в ноябре 1908 года сопровождались усилиями Комитета по включению провинциальных и нетурецких кандидатов в свои избирательные списки, что обеспечивало контроль над ними. В парламент ноября 1908 года (всего 288 человек) входили 147 турок, 60 арабов, 27 албанцев, 26 греков, 14 армян, 10 болгар и 4 еврея. Главному политическому сопернику КЕП – Либеральной партии, выступавшей за децентрализацию, удалось провести в парламент только одного кандидата. После 1909 года некоторые члены парламента вышли из Комитета и образовали политические партии, которые представляли интересы этнических групп и кочевников. Однако угрозы со стороны полиции не позволили этим партиям организоваться на уровне провинций, и поэтому их деятельность ограничивалась парламентом. Позже КЕП, лишь себя считая защитником единства Османской империи, стал обвинять другие партии в предательстве. Комитет, возникший как незаконная организация, известная применением насилия, начал использовать терроризм для усмирения либеральной и нетурецкой оппозиции. Это привело к восстаниям в Албании, южной Сирии (восстание друзов) и Йемене (1910–1912). Тем временем все оппозиционные группы, включая турецких либералов и социалистов, мусульманских клерикалов, греков, армян, албанцев, арабов и курдов, собрались в ноябре 1912 года и основали главную оппозиционную КЕП партию – Партию свободы и дружбы. Выборы, проходившие в феврале 1912 года проходили с многочисленными нарушениями и сопровождались насилием, что в результате обеспечило КЕП подавляющее большинство в парламенте: 264 депутата против 6 депутатов от Партии свободы и дружбы. Однако, восстания в Албании, Сирии и Йемене, нападение Италии на Османскую Ливию и, наконец, военный мятеж в Македонии (июнь 1912 года) заставили КЕП отказаться от власти (июль 1912 года). Новый кабинет, близкий к Партии свободы и дружбы, сделал все от него зависящее, чтобы остановить мятеж в Албании, признав культурные и административные права этой этнической группы (август 1912 года)43. Эти уступки явно приближали автономию Албании. Весьма вероятно, что поспешность Балканских стран в создании военных альянсов против Османской империи была вызвана их опасениями по поводу возникновения на западе и в центральной части Балкан территориально единой и мощной Албании. И действительно, одним из результатов Балканских войн (октябрь 1912 – сентябрь 1913) стало отделение от Албании албанских территорий в Эпире, Пелагонии, Македонии и Косово44.
Балканские войны и потеря большей части балканских территорий дали Комитету возможность осуществить переворот и установить военную диктатуру (январь 1913 года). Болгарский, сербский и албанский народы оказались за пределами вновь установленных границ, что увеличило в империи долю мусульманского населения, состоящего в основном из турок, за которыми следовали арабы и курды.
В то время как продолжались Балканские войны, арабские элиты Сирии выдвинули требования децентрализации, аналогичные требованиям албанцев (Бейрут, январь 1913 года). Для того, чтобы предотвратить любые новые проблемы в арабских провинциях, Комитет согласился на назначение местных граждан на провинциальные административные должности. В это же время (август 1913 года) четыре арабских националистических лидера были сделаны членами Османского сената (Meclis-iÂyân). Саид Халид Паша, османо-египетский государственный деятель, был назначен великим визирем45.
Однако все эти политические маневры не могли устранить очень глубокое противорение между стремлением Комитета создать юридически рациональную администрацию в провинциях и специфическими интересами самих провинций.
Новый режим рассматривал практику патронажа и клиентелизма в периферийных провинциях, служивших источником коррупции, как незаконную. Правительство в Стамбуле быстро аннулировало те привилегии и льготы, которыми пользовалась периферийная элита46. Эта политика Стамбула была воспринята периферийной элитой с беспокойством и враждебностью. Попытки ввести регулярную воинскую повинность и налоги привели к восстаниям в Албании, Сирии и Йемене (1910–1911 годы). Другими причинами стали постоянная демонстрация младотурками турецкого национализма и насильственное введение турецкого языка в местных администрациях и органах правосудия, что только обострило национальные чувства среди албанской и арабской высшей знати. В этих кругах османская администрация в значительной мере потеряла легитимность.
Неудивительно, что во время Балканских войн албанская элита поспешила объявить независимость. Несмотря на то что Комитет после января 1913 года пошел на значительные уступки в пользу арабского самоуправления, арабская элита сохранила подозрительность в отношении конечных целей КЕП. Поэтому значительная часть арабской элиты начала секретное сотрудничество с Великобританией и Францией. В результате элиты тех регионов, которые в течение веков не были интегрированы в постоянные административные структуры, первыми оборвали свои связи с империей.
Заключение
История местных элит в конце существования Османской империи свидетельствует об эрозии классического Османского понимания жесткой дифференциации между военной правящей элитой и налогоплательщиками, а также о естественном конфликте между центральной властью и провинциальными интересами вплоть до распада империи.
Системы timar-феодов устаревала, и их замена системой облагаемых налогом хозяйств обеспечили рост власти местных элит, включая городскую знать, аянов, mütesellim и вождей племен.
XVII и XVIII века характеризовались децентрализацией системы гражданской, налоговой и военной администраций, когда провинциальные города управлялись собственными советами, а аяны обеспечивали взимание налогов, безопасность и порядок от лица центральной власти. С другой стороны, тенденции к автономии или отделению пресекались путем государственной поддержки конкурирующих между собой кланов знати и молодых аянов против старых. Этот баланс нарушился после Русско-турецкой войны 1768–1774 годов, когда правительственные войска на передовой линии оказались крайне неэффективными по сравнению с войсками провинций. Аяны провинций осознали свою силу и слабость Стамбула, что придало им смелости в отношениях с центром. Блистательная Порта, со своей стороны, приняла решение создать новую армию, которая бы сделала центр независимым от устаревших подразделений янычар, равно как и от войск аянов. Селим III и особенно Махмуд II хотели создать современную эффективную армию, чтобы нейтрализовать власть аянов и распустить янычар. Попытки Селима III оказались безуспешными и привели к его свержению и роспуску его новой армии, а потом и к оккупации Стамбула войсками аянов во главе с Алемандаром Мустафой Пашой. «Акт о согласии», полуконституционный документ от 7 ноября 1808 года, подписанный главными аянами Анатолии и новым султаном Махмудом II, устанавливал ограничения для центральной власти в пользу провинциальных властей. Это событие стало пиком власти аянов над Стамбулом.
Однако, «Акт о согласии» так и не начал действовать, потому что Махмуд II был преисполнен решимости усилить власть центра над провинциями. Политическая власть лидеров провинций разрушилась в период между 1808 и 1822 годами, а ликвидация янычар в 1826 году дала возможность султану создать современную армию, лояльную Стамбулу. Однако, Махмуд II не до конца осознавал тот факт, что провинциальные силы представляют собой социально-экономическую реальность, а также их сложные отношения с народными массами. Нейтрализация влияния аянов отдала население провинций под бесконтрольную деспотическую власть назначаемых из центра губернаторов. Время правления Махмуда II было временем беспрецедентного гнета, в это же время центральная власть потеряла легитимацию в провинциях. Когда египетский губернатор Махмед Али Паша начал кампанию против своего хозяина, часть населения Анатолии поднялась против Стамбула и поддержала египтян (1831–1833).
Новая бюрократическая элита 1830-х годов во главе с Мустафой Резид Пашой, кажется, понимала ситуацию. Вскоре после прихода к власти Абдул-Месида был объявлен Рескрипт Гюльхане (з ноября 1839 года). Этот фундаментальный документ о модернизации Османской империи, который действовал до ее развала, обеспечивал баланс между потребностями централизации и основными правами населения провинции, в том числе аянов. Можно сказать, что между 1839 и 1922 годами растущее административное вмешательство в дела провинций сопровождалось частичной интеграцией местных элит в эту новую административную структуру. Главным механизмом для достижения этой цели стали местные советы, в состав которых входили назначаемые чиновники и выбираемые на местах представители мусульманского и немусульманского населения. Этот процесс привел к сопротивлению в окраинных провинциях, таких как Босния, Албания, Курдистан и арабские земли, где превалировали средневековые феодальные привилегии. В остальном эта политика была относительно успешной до тех пор, пока регулирование бюрократических процедур и законные и логичные региональные потребности не мешали интересам местных элит. Такие факторы, как внешнее давление экспансионистских держав и националистические движения среди нетурецкого населения, вынуждали Стамбул создавать официальные идеологические схемы интеграции разномастного населения в единое целое, например, либеральный светский османизм или консервативно-религиозный исламизм. Но к 1908 году обе эти схемы оказались несостоятельными.
Период младотурок (1908–1918) уникален тем, как решительно Комитет единения и прогресса пытался навязать бескомпромиссную, юридически рациональную унификацию администрации на провинциальном уровне. Жесткая установка на модернизацию подкреплялась турецким национализмом. Стало трудно примирять эту позицию с фактом существования многонациональной империи. Растущее напряжение между Комитетом и окраинными районами привело к восстаниям в Албании, Сирии и Йемене (1910–1911), за которыми последовало поддержанное британцами арабское восстание 1916 года. В общем можно сказать, что, с одной стороны, политическая элита стремилась установить порядок, пригодный для нации-государства с современным гражданством, а с другой стороны, она имела дело с империей, состоящей из разнородных частей, которые находились на разных уровнях социально-экономического развития. Это структурное несоответствие, наряду с разрушительными политическими последствиями Первой мировой войны, неизбежно должно было прекратить существование Османской империи. Эксперимент последних десятилетий продемонстрировал, что успешное удержание различных элит империи вместе до 1908 года обеспечивали, главным образом, гибкость политики и специальные меры по отношению к местным элитам, а также баланс между центром и периферией.
Примечания
1 DarlingL. Revenue-Raising & Legitimacy: Tax Collection and Finance Administration in the Ottoman Empire, 1560–1660. Leiden; New York; Köln: E.J. Brill, 1996. P. 119–160; inalcikH. Military and Fiscal Transformation in the Ottoman Empire, 1600–1700 // Archivum Ottomanicum. 1980. № VI. P. 283–337.
2 inalcik H. Centralization and Decentralization in Ottoman Administration // Studies in Eighteenth Century Islamic History / Ed. by T. Naff, R. Owen. London, 1977. P. 27–52; Özkaya Y. Osmanh imparator-lugu’nda Ayanhk [Ayan in the Ottoman Empire]. Ankara: Türk Tarih Kurumu Basimevi, 1994.
3 Faroqhi S. Crisis and Change // An Economic and Social History of the Ottoman Empire, 1300–1914 / Ed. by H. Inalcik, D. Quataert. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1994. P. 566–567; Özkaya Y. Op. cit. P. 99–103.
4 McGowan В. The Age of the Ayan, 1699–1812 // An Economic and Social History of the Ottoman Empire, 1300–1914 / Ed. by H. Inalcik, D. Quataert. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1994. P. 671: inalcik H. Op. cit. P. 36–45.
5 Ibid. P. 48–50: Özkaya Y. Op. cit. P. 247–292.
6 inalcik H. Sened-i ittifak ve Gülhane Hatt-i Hümayunu [The Deed of Agreement and the Edict of Gülhane] // inalcik H. Osmanli imparatorlugu. Toplum ve Ekonomi. Istanbul: Eren Yayinlari, 1993. P. 343–359; Shaw S.J. Between Old and New: The Ottoman Empire under Sultan Selim III, 1789–1807. Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1971. P. 283–317.
7 Cm.: Zürcher EJ. Turkey: A Modern History. London; New York: I.B. Tauris, 1997. P. 32–33.
8 Uzungarsili i.H. Osmanli Tarihi [Ottoman History]. Vol. IV-1. Ankara: Turk Tarih Kurumu Basimevi, 1995. P. 615–618; McGowan B. Op. cit. P. 664–668.
9 Bruinessen M. van. Agha, Shaikh and State: The Social and Political Structures of Kurdistan. London; New Jersey: Zed Books Ltd, 1992. P. 157–175; inalcik H. The Ottoman Empire: The Classical Age. London: Phoenix, 1994. P. 105–107.
10 Abu-Husayn A.-R. Provincial Leaderships in Syria, 1575–1650. Beirut: American University of Beirut, 1985; Shaw S.J. Op. cit. P. 217–221.
11 Hathaway J. The Household: An Alternative Framework for the Military Society of Eighteenth Century Ottoman Egypt // Oriente Moderno. 1999. Nuova Serie, Anno XVIII (LXXIX). Indice Del Vol. 1. P. 57–66; Shaw S.J. Ottoman Egypt in the Eighteenth Century. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1962.
12 Cm.: Khoury D.R. State and provincial society in the Ottoman Empire: Mosul, 1540–1834. New York: Cambridge University Press, 1997; LongriggS.H. Four Centuries of Modern Iraq. Oxford: The Clarendon Press, 1925.
13 Bruinessen M. van. Op. cit. P. 158–160.
14 Hurgronje C.S. Mekka in the latter part of the 19th century: Daily life, customs and learning of the Moslims of the East-Indian-archipelago / Transl. from Dutch by J.H. Monahan. Leiden: E.J. Brill, 1970; Uzungarsili i.H. Mekke-i Mükerre-me Emirleri [The Emirs of Mecca]. Ankara: Türk Tarih Kurumu, 1984. P. 1–30.
15 WolfJ.B. The Barbary coast: Algiers under the Turks, 1500 to 1830. New York: W.W. Norton, 1979.
16 Fisher A. The Crimean Tatars. Stanford, Ca.: Hoover Institutions Pr„1978; inalcik H. The Khan and the Tribal Aristocracy: The Crimean Khanate under Sahib Giray I // Harvard Ukrainian Studies. 1981. № 10. P. 445–466; Maxim M. L’empire ottoman au nord du Danube et l’autonomie des principautes roumaines au XVIe siecle: etudes et documents. Istanbul: Editions Isis, 1999.
17 inalcik H. Sened… P. 348–349; Karagöz R. Canikli Ali Pa§a. Ankara: Türk Tarih Kurumu, 2003. P. 150–153.
18 Özkaya Y. Op. cit. P. 294–298.
19 Mert О. Qapanogullari // TDV Islam Ansiklopedisi. Istambul: ISAM, 1993. Vol. VIII. P. 223; Nagata Y. Tarihte Ayanlar. Karaosmanogullan Üzerinde Bir Inceleme [Ayans in history: A study on Karaosmanogullari dynasty]. Ankara: Turk Tarih Kurumu, 1997. P. 52–58: Özkaya Y. Op. cit. P. 300: Sakaoplu N. Anadolu Derebeyi Ocaklarindan Köse Pas a Hanedam [The family of Köse Pasa: An Anatolian feudal dynasty]. Ankara: Yurt Yayinevi, 1984. P. 170–231.
20 Moreau 0. The Recruitment of Bosnian Soldiers During the 19th Century (1826–1876) // Islamic Studies. Special Issue Islam in the Balkans (Islamabad). 1997. № 36. P. 264–268.
21 Mert 0. Op. cit. P. 223–224: Nagata Y. Op. cit. P. 53–58: Sakaoplu N. Op. cit. P. 174–212.
22 Shaw S.J. History of the Ottoman Empire and Modern Turkey. Cambridge, N.Y.: Cambridge University Press, 1976–1977. Vol. 1–2.
23 Cm.: Jelavich B. History of the Balkans. Cambridge, N.Y.: Cambridge University Press, 1983. P. 171–203,235-238: Jelavich Ch. The Establishment of the Balkan National States. Seattle: University of Washington Press, 1986.
24 Fahmy Kh. All the ’s Men: Mehmed Ali, His Army and the Making of Modern Egypt. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1997. P. 278–305: Holt P.M. Egypt and the Fertile Crescent, 1516–1922: A Political History. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1969.
25 inalcik H. Centralization… P. 42–44.
26 Shaw S.J. The Origins of Representative Government in the Ottoman Empire: An Introduction to the Provincial Councils, 1839–1876 // Shaw S.J. Studies in Ottoman and Turkish History: Life with the Ottomans. Istanbul: The Isis Press, 2000. P. 188–189.
27 inalcik H. Tanzimat’in Uygulanmasi ve Sosyal Tepkiler [The Application of the Tanzimat Reforms and Social Reactions] // inalcik H. Osmanh imparatorlupu. Toplum ve Ekonomi. Istanbul: Eren Yayinlari, 1993. P. 370–372: Özkaya Y. Op. cit. P. 300–301.
28 Shaw S.J. Origins… P. 213–214.
29 Bozbora N. Osmanh Yönetiminde Arnavutluk ve Arnavut Ulusgulugu’nun Gelisimi [Albania under Ottoman administration and the development of Albanian nationalism], Istanbul: Boyut Kitaplan, 1997. P. 155–157: CevdetPa^a. Tezäkir 21–39 [Memoranda of Ottoman statesman Cevdet on current issues (1856–1877)] / Ed. by C. Baysun; second edition. Ankara: Atatürk Kültür; Dil ve Tarih Yüksek Kurumu Türk Tarih Kurumu Yayinlari, 1986. P. 107–234: Moreau 0. Op. cit. P. 267–268: Polio S., Puto A. The History of Albania: From its Origins to Present Day / English trans. by C. Wiseman, G. Hole. London: Boston: Routledge; Kegan Paul, 1981. P. 109–110.
30 Cioeta D. Islamic Benevolent Societies and Public Education in Ottoman Syria, 1875–1882 // The Islamic Quarterly. 1982. Vol. XXVI. P. 40–55: KhouryPh.S. Urban Notables and Arab Nationalism: The Politics of Damascus, 1860–1920. Cambridge, N.Y.: Cambridge University Press, 1983: SomelS.A. The Modernization of Public Education in the Ottoman Empire, 1839–1908: Islamization, Autocracy and Discipline. Leiden; Boston; Köln: Brill, 2001. P. 71–72; TibawiA.L. A Modern History of Syria Including Lebanon and Palestine. London: Macmillan, 1969. P. 168–169.
31 Atamian S. The Armenian Community. New York: Philosophical Library, 1955. P. 47–49; Bruinessen M. van. Op. cit. P. 181–182; Cachrci M. Tanzimat Döneminde Anadolu Kentleri 'nin Sosyal ve Ekonomik Yapilari [Social and economic structures of Anatolian towns during the Tanzimat-peri-od]. Ankara: Atatürk Kültür; Dil ve Tarih Yüksek Kurumu Türk Tarih Kurumu Yayinlan, 1991. P. 195–197,253; KodamanB. Erzurum, Van, Bitlis Vilayetlerinde Aeiretler (1876–1908) [Tribes in the Provinces of Erzurum, Van, and Bitlis (1876–1908)] // Belgelerle Türk Tarihi Dergisi. 1986. Vol. XII. P. 54.
32 Bruinessen M. van. Op. cit. P. 182–184; Qetinsaya G. Ottoman Administration of Iraq, 1890–1908. Ph.D. Dissertation, Department of Middle Eastern Studies, University of Manchester, 1994. P. 177–178,186; Lynch H.F.B. Armenia: Travels and Studies. London; New York: Longmans, Green & со., 1901. P. 83–84. Vol. II: Turkish Provinces.
33 Bruinessen M. van. Op. cit. P. 228–252.
34 Cm.: Braude B„Lewis B. Introduction // Christians and Jews in the Ottoman Empire: The Functioning of a Plural Society / Ed. by B. Braude, B. Lewis. New York; London: Holmes & Meier Publishers, 1982. Vol. I: The Central Lands. P. 18–22; KaralE.Z. Osmanli Tarihi [Ottoman History]. Vol. VI: Islahat Fermam Devri (1856–1861). Atatürk Kültür, Dil ve Tarih Yüksek Kurumu Türk Tarih Kurumu Yayinlan, 2000. P. 10–11; KaralE.Z. Osmanli Tarihi [Ottoman History], Vol. VII: Islahat Fermam Devri (1861–1876). Atatürk Kültür, Dil ve Tarih Yüksek Kurumu Türk Tarih Kurumu Yayinlan, 1995. P. 83–90; Nalbandian L. The Armenian Revolutionary Movement: The Development of Armenian Political Parties’ through the Nineteenth Century. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1963. P. 42–45; Ortayli i. Greeks in the Ottoman Administration During the Tanzimat Period // Ottoman Greeks in the Age of Nationalism: Politics, Economy, and Society in the Nineteenth Century / Ed. by D. Gondicas, Ch. Issawi. Princeton, NJ: The Darwin Press, 1999. P. 163.
35 Braude B„Lewis B. Op. cit. P. 22–23; Davison R. Reform in the Ottoman Empire, 1856–1876. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1963. P. 114–135; EngelhardtE. La Turquie et le Tanzimat. Paris, 1882. P. 263–270; Nalbandian L. Op. cit. P. 46–48; TibawiAL. British Interests in Palestine 1800–1901. A Study of Religious and Educational Enterprise. London: Oxford University Press, 1961. P. 130, note 3.
36 Armapan S. Memleketimizde ilk Parlamento Segimleri [First Parliamentary Elections in the Ottoman Empire] // Armapan: Kanun-u Esasi’nin 100. Yili. Ankara: Ankara Üniversitesi Siyasal Bilgiler Fakültesi Yayinlari, 1978.
P. 149–157: Davison R. The Advent of the Principle of Representation in the Government of the Ottoman Empire // Davison R. Essays in Ottoman and Turkish History, 1774–1923: The Impact of the West. Austin: University of Texas Press, 1990. P. 106–107: Ortayli i. Ilk Osmanli Parlamentosu ve Osmanli Milletlerinin Temsili [First Ottoman Parliament and the Representation of Ottoman Nations] // Armapan. Kanun-u Esasi’nin 100. Y1I1. Ankara: Ankara Üniversitesi Siyasal Bilgiler Fakültesi Yayinlari, 1978. P. 169–178.
37 Davison R. Op. cit. P. 107:Lewis B. The Emergence of Modern Turkey. London: Oxford University Press, 1968. P. 168–169.
38 Qetinsaya G. Op. cit. P. 145–154.
39 SomelS.A. Op. cit. P. 167, 206.
40 Ibid. P. 238–240.
41 Ak§in S. 100 SorudaJön Türkler ve ittihat ve Terakki [Young Turks and the Committee of Union and Progress in 100 Questions]. Istanbul: Gergek Yayinevi, 1980. P. 81–85: Hanioplu M.6. Preparation for a Revolution. The Young Turks, 1902–1908. Oxford: New York: Oxford University Press, 2001.
P. 229–278.
42 Tunaya T.Z. Turkiye’de Siyasal Partiler. Ikinci Mesrutiyet Dönemi 1908–1918. Vol. I: Political Parties in Turkey. Second Constitutional Period, 1908–1918. Istanbul: Hürriyet Vakfi Yayinlari, 1984. P. 23–37,144–154, 211–213; АЦЫ S. Op. cit. P. 85–86,100–105.
43 Skendi S. The Albanian National Awakening, 1878–1912. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1967. P. 428, 435.
44 AhmadF. ittihat ve Terakki (1908–1914) [The Young Turks: The Committee of Union and Progress in Turkish Politics, 1908–1914]. istanbul: Kaynak Yayinlari, 1984. P. 59–60: Ak§inS. Op. cit. P. 180, 186–188,195-196, 200,205,207,212: Bayur Y.H. Türk inkilabi Tarihi. Vol. II-i: The History of Turkish Revolution. Ankara: Turk Tarih Kurumu Yayinlari, 1983. P. 35–47, 314–324: Birinci A. Hürriyet ve itilaf Firkasi. II. Mesrutiyet Devrinde ittihat ve Terakki’ye Karsi (Jikanlar [Freedom and Friendship Party. Opposition Against the Committee of Union and Progress], istanbul: Dergah Yayinlari, 1990: Tunaya T.Z. Op. cit.
45 Kayali H. Arabs and Young Turks. Ottomanism, Arabism and Islamism in the Ottoman Empire, 1908–1918. Berkeley: Los Angeles: London: University of California Press, 1997. P. 116–143; АЦЫ S. Op. cit. P. 259–260.
46 BartlP. Milli Bagimsizhk Hareketleri Esnasinda Arnavutluk Müslümanlari (1878–1912) [оригинальное название: Die albanischen Muslime zur Zeit der nationalen Unabhängigkeitsbewegung 1878–1912]. istanbul: Bedir Yayinlari, 1998. P. 270–271: Ahmad. P. 111–114; АЦЫ S. Op. cit. P. 88, 143–148: Kayali H. Op. cit. P. 58–60.
Перевод с английского Елизаветы Миллер