Боржомская соль предназначается для внутреннего употребления во всех случаях, где не имеется возможности с удобствами пользоваться Боржомской водой в бутылках».
Получили описание в путеводителе и ближайшие окрестности Боржоми, пользовавшиеся у публики популярностью в качестве мест экскурсионных паломничеств:
«Дабский монастырь. На 11 версте по Ахалкалакскому шоссе, начинающемуся от Боржомского вокзала, несколько в сторону от дороги, находится полуразвалившийся Дабский монастырь, лепящийся под скалою, покрытой зеленью. Монастырь состоит из каменных плит, на которых высечены затейливые узоры, поражающие своим художеством: надо принять во внимание, что все это сделано веками назад. Из скалы вытекают два горных ключа с прекрасной холодной водой. <…>
Цагверский минеральный источник. В двенадцати верстах от Боржома находится деревня Цеви, а оттуда в трех верстах, вверх по ущелью Черной реки находится небольшая деревня Цагвери, славящаяся своим минеральным источником, прекрасным горным воздухом и изобилием вишен и малины. В одной версте от шоссе, в самом глухом месте ущелья, среди лесной чащи, находится источник, куда ведет очень плохая тропинка, по сторонам которой попадается много холодных пресных ключей. Источник заключен в мизерный каменный бассейн в 1 кв. аршин, без всякого навеса; глубина бассейна около 1 аршина. Местность вокруг него дикая, но очень красивая. Вода источника имеет сильно железистый вкус. Она очень холодна и выделяет пузырьки углекислоты. Цагверская вода обладает очень высокими целебными качествами, признанными наукой. К сожалению, до сих пор не сделано еще никаких приспособлений для использования ее».
После Боржома прямая дорога привела Прокудина-Горского в Тифлис, где его кавказский альбом был пополнен несколькими выразительными видами «Тпилиси», как его порой именовали местные жители помимо официального названия. Интересно, что писатель Е. Л. Марков оказался солидарен с фотографом в выборе точки, откуда древний город открывался во всей красе.
«Я сам уже хорошо знал Тифлис во всех его подробностях и описал его, кажется, достаточно пространно в своих „Очерках Кавказа“, появившихся в 1887 году. Но мне хотелось познакомить свою жену, в первый раз бывшую на Кавказе, по крайней мере, с самыми характерными углами грузинской столицы.
В этом отношении нет благодарнее местности, как вид на Тифлис с моста через Куру под Метехом. Отсюда можно окинуть одним широким взглядом и средневековые развалины старой персидской крепости, карабкающейся своими стенами и башнями по высочайшим гребням скалы, и угрюмый замок Метех на своем неприступном берегу среди своих крутых насыпей, и глубоко провалившиеся вниз берега Куры, застроенные целым лабиринтом старинных домов, поднимающихся прямо из ее вод на колоссальных каменных устоях, со своими висячими над водою утлыми галерейками и лесенками, с маленькими несимметричными окошечками, глядящими чуть не в самые волны Куры, со спускающимися в реку ведрами на длиннейших веревках. Тут же у моста и самая восточная из всех тифлисских построек, старинная персидская мечеть Алия, вся кругом одетая со стенами и куполом в изя-щные голубые изразцы, окруженная тесными переулочками и крохотными лавчонками шумного мусульманского базара».
В Тифлисе Прокудин-Горский, как обычно, обошел тему «города контрастов», а сосредоточился на съемке «уходящей натуры» – старинной застройки. В этом он продолжал следовать своей концепции: зафиксировать облик памятников прошлого, пока они не исчезли под натиском капитализма, безжалостно перекраивавшего старые города под свои коммерческие нужды. Это промежуточное состояние Тифлиса, где еще сохранялся относительный баланс старого и нового, описал Г. Г. Москвич:
«С внешней стороны, в смысле благоустройства, Тифлис поражает своими контрастами. Осматривая некоторые части „нового“ города с его роскошными красивыми зданиями, богатыми витринами магазинов, электричеством, трамваем, мостовыми, водопроводом и пр., вы готовы на минуту вообразить, что находитесь в Петербурге или Варшаве, но только на минуту, потому что стоит вам свернуть в сторону – в какой-нибудь старый персидский квартал, чтобы „чисто азиатская действительность“ вызвала бы в вас удивление: как это в Тифлисе – несомненной столице Кавказа – до сих пор сохраняются почти в полной неприкосновенности все несовершенства азиатского города?
Город развел на своей земле 100 десятин леса – так называемая лесо-культурная дача.
Эриванская площадь представляет нечто среднее между старым и новым городом – между Тифлисом прошлого и Тифлисом будущего. В „новом“ городе улицы широки, мощены, причем в числе их Головинский проспект играет роль Невского. Дома на Головинском проспекте и прилегающих к нему улицах довольно обширны, высоки и красивой архитектуры; много роскошных магазинов, из которых иные смело могли бы занять место в ряду лучших магазинов столиц.
Головинский проспект начинается с почтовой площади, тянется на расстоянии 7–8 кварталов, а затем, значительно сузившись, под названием Дворцовой улицы, протяжением в 1 квартал, оканчивается у Эриванской площади. Центр площади занимает караван-сарай (гостиный двор), а правее его красивое здание городского общественного управления. За Эриванской площадью начинается уже азиатская часть города – Майдан, с кривыми, узкими улицами и тупыми переулками, отличающимися восточной неряшливостью».
Из Тифлиса Прокудин-Горский по Закавказской железной дороге отправился в сторону Баку, имея главной целью совершить экспедицию в Муганскую степь. Хорошо, что у него был персональный вагон и ему не пришлось пережить на Тифлисском вокзале приключений, которые выпали на долю писателя С. Н. Терпигорева:
«Поезд в Баку отходит из Тифлиса в 9 часов вечером.
– Где же тут артельщики? – спросил я извозчика, не видя к кому бы обратиться, чтобы взяли и перенесли мои чемоданы.
– А вот, – отвечал он и кликнул каких-то людей в халатах, стоявших на ступеньках. Люди, одетые в такие точно халаты, в каких ходят в захолустных провинциальных городах семинаристы и чиновники вне службы, лениво поднимая одну ногу за другой, спустились со ступенек и подошли к коляске.
– Мне вот это надо отнесть в вокзал и потом сдать в багаж, – сказал я.
Халат ничего не ответил.
– Вы можете это сделать? – повторил я.
Халат молча присел, надвинув себе на спину чемодан, поднялся и рысью побежал по ступенькам. Я остался на извозчике с другим чемоданом. Прошло минут десять. Подъезжали то и дело другие пассажиры, и с ними повторялась та же история: подходил один халатник, уносил одну вещь, с остальными пассажиры оставались сидеть в экипаже и дожидаться, когда халатник к ним вернется и возьмет и их. От этого порядка вскоре перед вокзалом образовалось целое море карет, колясок, дрожек, фаэтонов. Жандармы величественно стояли и расхаживали на верхних ступенях лестниц, по-видимому вполне довольные таким многолюдным съездом. Я прождал моего халатника еще по крайней мере с четверть часа, экипажей наехало еще больше, началась наконец давка, а они все не выходили из своего созерцательного состояния, сохраняя строжайше вооруженный нейтралитет.
– Что же вам следует за это? – спросил я в вокзале халатника, когда мы сдали с ним вещи в багаж.
– М-м-м… – произнес он и протянул руку. Я положил ему два двугривенных.
– М-м-м… – продолжал мычать халатник.
Я положил еще двугривенный. Но он руки не принимал и продолжал мычать.
– Довольно, – сказал я и сделал рукой знак, стараясь объяснить ему, что больше не дам, чтобы он шел от меня. Он поднял на меня совершенно баранье лицо, с большими, черными, ровно ничего не выражающими глазами, что-то промычал, потом широко осклабился, раздвинув рот чуть не до ушей, встряхнул на руке двугривенные и как-то автоматически, идиотски побежал, подняв плечи и размахивая согнутыми локтями».
Первое знакомство с Баку для писателя оказалось в полном соответствии с его «говорящей» фамилией:
«Поражает в Баку прежде всего вид домов. Когда я, со ступенек вокзала, первый раз увидал город, мне показалось, что тут был пожар и еще не успели отстроиться: все дома без крыш, в нашем смысле, как привык наш глаз к этому; конечно, крыши есть, но они не видны, потому что плоские и даже несколько углублены внутрь стен. Потом, эти бесконечные каменные заборы – точно стены начатого и недостроенного еще здания. Камень – из кирпича в Баку нет, кажется, ни одного дома – из которого здесь построены все дома, такого же точно цвета – грязно-желто-серого, как и пустынные окрестности Баку, и пыль, покрывающая здесь решительно все, начиная от вас самих, все на улице и все даже внутри запертой комнаты с запертыми окнами. Такой всюду проникающей, делающей почти невозможным дыхание, пыли, кажется, нигде в мире нет. Вы чувствуете себя с утра до ночи покрытым этой пылью: ею связаны у вас руки, лицо, вы чувствуете ее на языке даже. Во время ветра, а он дует три дня в неделю уж обязательно, все извозчики ездят не иначе, как с завязанными ртами. Ее нет силы выносить, и не выносят ее даже туземцы, привыкшие к ней с детства».
Баку для Прокудина-Горского был всего лишь промежуточной остановкой, откуда он проследовал для продолжения съемок Камско-Тобольского водного пути. Основной же целью его пребывания в том регионе было создание фоторепортажа об освоении Муганской степи. Поскольку через нее проходила Закавказская железная дорога, Г. Г. Москвич счел нужным упомянуть ее в своем путеводителе:
«Левее Аджи-Кабула лежит известная Муганская степь, составляющая правобережную часть Куро-Араксинской равнины. Муганская степь, слывшая когда-то прекрасной и плодородной, в настоящее время находится почти в совершенном забросе. Необыкновенное плодородие ее зависит от протекающей здесь и впадающей в Каспийское море реки Аракса, разливающейся в весеннее время на громадные пространства и несущей с собою такую массу ила, какой не содержит в себе ни одна река в мире, за исключением Нила. К сожалению, большая часть этого ценного удобрительного материала уносится безвозвратно и совершенно даром в Каспийское море. Предпринятые опыты разведения хлопка, привели специалистов к заключению, что почва Муганской степи по плодородию не уступает землям, орошаемым Нилом; ведутся большие работы по орошению и хлопководству».