<…>
На дворе мы увидели солдат эмира, одетых в русскую форму и проделывавших по-русски свои военные приемы. Мы не могли удержаться от смеха, увидев среди площадки двора эти потешные карикатуры на русское войско. Их обезьяньи рожи в оборванных куртках русского покроя, в спадающих с них измазанных грязью рейтузах, смотрели чем-то таким неопрятным, жалким и гадким, что трудно было угадать в них тех самых молодцов-бухарцев, каких мы только что видели на базарах и улицах их родного города, в родных им ярких чалмах и пестрых халатах».
Высокий чин (видимо генеральский) позволил Е. Л. Маркову получить разрешение на полный осмотр дворца:
«Внутри богато отделаны только несколько комнат, так сказать, официальных. Остальные самые обыкновенные и нисколько не типичные. Впрочем, когда эмир не живет здесь, мебель и вещи, украшающие комнаты, убираются в кладовые, так что мы видим теперь дворец в его, так сказать, ободранном виде. Даже ковры, и те постланы далеко не везде, а большею частью сложены друг на друге в каком-нибудь укромном уголке. Но все-таки довольно их еще и лежит на полу и висит на стенах. Ковры эти – верх красоты и баснословных цен. Такого редкого собрания ковров не часто встретишь даже и в Азии, – этой классической стране ковров. Одинаково изумительна и их громадность, и тонкое изящество их восточного рисунка и чарующая гармония их тонов. Особенно хороши ковры, вытканные по белому фону тончайшим узором самых нежных красок.
Но ковры здесь не только на полу и диванах, не только тканные из шерсти. Все стены и потолки дворца, все его фасады и входы, – в сущности, те же персидские, бухарские, текинские и индейские ковры своего рода. Те же фантастические арабески узоров, та же мягкая радующая глаз пестрота колера. Только ковры эти – мастерская алебастровая штукатурка, дивно вылепленная, дивно раскрашенная. Потолки – это главная красота и главная роскошь восточных дворцов и храмов. Ни один потолок не похож здесь на другой. Каждый вылеплен по-своему, нигде ровной поверхности, везде какие-нибудь глазатые круглые ячейки, альковчики, ступенчатые сводики, переплеты, решеточки, и все это словно выстлано в глубине драгоценною кашемировою шалью или сквозит зеркальными стеклами.
В стенах – ниши и шкапчики на каждом шагу и на всякой высоте. Это характерная особенность восточной комнаты, заменяющая нелишнюю меблировку. Иные шкапчики, гипсовые в мелких полочках, разделены на уютные ящички. Там ставится разная посуда и дорогие безделушки. А иногда и эти ниши, и шкапчики, и сами стены из сверкающих изразцов, расписанных в обычном пестром вкусе Востока.
Гипсовые переплеты окон тоже затейливого узора. Даже зеркала, обильно украшающие стены и большею частью вставленные в зеркальные же рамы, разделаны сверху стекла гипсовыми фигурами. Одна зала кругом зеркальная, и вы чувствуете себя, войдя в нее, будто внутри какого-то огромного граненого кристалла.
Самая парадная и самая обширная комната дворца – это тронная зала, в которой эмир принимает посольства и собирает совет; она ярко расписана красками по стенам и потолку и украшена богатыми коврами. Трон эмира – тяжелое резное кресло с тончайшею медною инкрустацией. Есть во дворце и другие характерно разукрашенные комнаты: столовая эмира, спальни, детские. В детской целый огромный стол завален кучами игрушек, очевидно, европейской фабрикации, и в стенах подряд все крошечные шкапчики с полками.
Но как ни оригинальна и ни миловидна внутренняя отделка эмирова дворца, все-таки далеко ей до настоящей восточной роскоши и настоящего восточного изя-щества каирских и стамбульских дворцов. Все-таки сейчас чувствуется, что это не обиталище какого-нибудь халифа или султана богатой и сильной страны, а жилище полукочевого хана, вождя грубых халатников и такого же халатника, как они, чуждого утонченным вкусам араба…
Мы добросовестно обегали все анфилады пустых комнат, облазали все мезонины и чердачки, все террасы и галереи дворцовых флигелей. Толпа праздных слуг всюду провожала нас. Водивший нас смотритель дворца, почтенный седой бородач, то и дело кланялся нам, прикладывая руку к сердцу, и, расставаясь с нами, извинялся в самых горячих выражениях, что перваначи-беги (нечто вроде министра иностранных дел), не предупрежденный заранее о нашем приезде, не мог распорядиться об угощении нас обычным дастарханом. Пришлось одарить русскими рублями не только дворцовых слуг, но и дворцовое начальство, которое, несмотря на сановитость свою, с большим почтением и удовольствием приняло наш скромный дар».
В Самарканде С. М. Прокудин-Горский сделал не менее выразительные снимки, чем в Бухаре. Правда, его интерес сосредоточился на древних памятниках, а вот «европейская» часть не удостоилась внимания фотографа. Зато на интересный контраст обратил внимание композитор и собиратель песен каторжан В. Н. Гартевельд, довольно интересно описавший свое посещение Самарканда:
«Тут вы уже стоите на исторической почве, где земля, может быть, оттого так плодородна, что веками удобрялась людской кровью.
Но оставим в стороне поэзию и вернемся к прозе.
Самарканд столица и главный город Самаркандской области.
Город, конечно, делится на русскую и азиатскую части, и население его равняется (около) 60 тысяч душ – 20 тысяч русских и 40 тысяч туземцев.
Климат великолепный, но летние жары достигают 40 °C в тени…
В конце февраля все уже цветет.
Растительность богатая и роскошная, и почти все русские обитатели занимаются садоводством.
Проживает здесь начальник области, и имеется, конечно, масса правительственных учреждений.
Есть Общественное собрание и городской театр.
С вокзала я проехал прямо в гостиницу (первую в городе), где драли с меня немилосердно и отвратительно кормили. Хороших ресторанов в городе нет ни одного, но зато есть недурная кондитерская, в которой кофе и пирожками я старался вознаградить себя за отсутствующий обед.
(Я, конечно, все время говорю пока о русской части Самарканда.)
Вечером я пошел в городской театр и, должен признаться, что никому не посоветую попасть в этот „Храм муз“.
Дело в том, что в январе месяце в Самарканде бывает весьма холодно, и я в театре чуть было не замерз, так как театр деревянный и, при этом, почти не отап-ливаемый. Кроме того, он построен в какой-то яме, где, как мне говорили, прежде было болото. Публика (я и еще человек тридцать товарищей по несчастью) сидела в калошах и шубах и стучала зубами все время, точно кастаньетами.
После такого посещения самаркандского театра и, несмотря на то, что день, сравнительно, был теплый, я, вернувшись в свою гостиницу, велел затопить печь и три дня никак не мог согреться.
В городе существует музыкальный кружок.
Кружок этот и содержит холодильник, называемый „Городской театр“, и немудрено, что деятельность этого кружка все время стоит на точке замерзания.
Имеется еще Военное собрание с очень хорошей библиотекой до 2000 томов, но туда, даже на платные вечера и спектакли, посторонних лиц, а особенно лиц нерусского происхождения, не допускают вовсе.
Я как-то „зайцем“ побывал там: человек 10 сидели и молча смотрели друг на друга.
Скука была легендарная.
Зато Общественное собрание радушно открывает свои двери для всех желающих покушать, поиграть в карты и повеселиться.
Газет в городе не издается.
Была одна, но „вся вышла“ по обстоятельствам, от редактора не зависящим.
Вообще надо сказать, что весь Туркестан утоляет свой газетный голод „Туркестанским курьером“, выходящим в Ташкенте. Этого „Курьера“ вы найдете везде.
Газета юркая с явно консервативно-либерально-реакционно-прогрессивным направлением. Или, как говорят благонамеренные люди, оппортунистическая!
Но самаркандцы, кажется, мало горюют об отсутствии местной прессы.
У них имеется невероятное количество кинематографов, а ведь „Пате-журнал все видит и все знает!“
Войско составляет большую часть русского населения Самарканда. Затем идут служащие в разных казенных и частных учреждениях, коммерсанты, агенты и небольшое количество лиц свободных профессий.
Но все то, что можно сказать о русской части Самарканда, можно сказать и о любом русском губернском городе и потому, прошу вас последовать за мной и ехать в настоящий, туземный Самарканд».
Причем в отличие от Бухары посещение старого города не вызывало никаких трудностей:
«Для этого только следует пересечь Абрамовский бульвар, и вы из будничной русской действительности сразу попадете в сказочный, яркий мир исторического Востока.
Азиатский городок с его базаром, чай-ханэ, караван-сараями и т. д. начинается непосредственно за Абрамовским бульваром. Этот городок необыкновенно грязен, и туземное население ютится в деревянных или глиняных лачугах удивительно причудливой архитектуры.
Все это похоже, сказал бы я, на восточный Нюрнберг.
Лишь только вы покажетесь в туземный город, как сейчас же, точно из-под земли, вырастают перед вами проводники, предлагающие свои услуги для осмотра древностей.
Доставка хлопка в завод. [Байрам-Али.] Закаспийская область. 1911 г.
Хлопок. Мургабское имение. 1911 г
Типы сартов. Самарканд. 1911 г.
Улица в старом Самарканде. 1911 г.
Но тут вы натыкаетесь на курьез: все эти гиды до единого уверяют вас, что они сопровождали по Самарканду – кого вы думаете – Верещагина!
Они, очевидно, прекрасно понимают, что имя великого художника известно всем русским, и в результате получается, что Верещагин ходил по Самарканду со свитой, по крайней мере, из 30–40 проводников. Когда я одного из них спросил, а кто же такой был Верещагин, он не задумываясь ответил: „Хороший господин был! Большой купец!“
„Не полотном ли он торговал?“ – продолжал я.
„Верно говоришь, – ответил сарт, – хорошим полотном!..“
Взявши одного из этих гидов, я пошел за ним бродить по древним зданиям города. Он же упорно тянул меня к лавкам с целью заставить купить что-нибудь.