Анастасия Писарева
ИгрокиЧасть 3
Глава 16
Капли ударялись о стекло и расплывались по нему крохотными лужицами. Дождь косо бил в окно – и не различить, что там снаружи. Как будто город погрузился под воду, в бушующий северный океан, а окна домов превратились в стёкла иллюминаторов.
Джеймс лежал в кровати и смотрел на стихию, что рвалась к нему в окно. Казалось, она вот-вот взломает тонкую стеклянную поверхность, что разделяла их, и затопит его жизнь, сметёт все преграды, погрузит его в пучину, не позволяя ни вдохнуть, ни пошевелиться.
«Какой отвратительный день», – подумал он.
Все выходные он работал. Погода стояла отличная. Высокое голубое небо и солнце. Морозило. Он выходил пару раз на улицу. Один раз за продуктами и вечером, в перерыве между матчами, – поужинать в ресторане на соседней улице. Предвкушал, как в понедельник выберется куда-нибудь ещё, погуляет по городу, дойдёт до набережной Невы. Вот где сейчас красиво, наверное.
Вспомнилось, как однажды октябрьским утром, уже холодным, но всё ещё не морозным, он зашёл в Таврический сад, а там последним буйством красок золотились деревья. Он тогда только и делал, что фотографировал это золото – жёлтое, червонное – в лучах уставшего осеннего солнца. А впереди ещё целая зима. Он не знал, чего ожидать, забыл, что такое настоящая зима, да ещё и русская. Захотелось рождественского уюта, которого он толком не ощущал никогда в жизни. Чтобы снег за окном. Огонь в камине. Женские ноги в тёплых вязаных носках. Кружка с чем-то горячим, дымящимся, наполненным ягодами, кусочками яблок, похожими на свёрнутый пергамент палочками корицы… Картинка из женского журнала, забытого кем-то на пересадке в транзитной зоне в одном из множества аэропортов, куда заносила его судьба.
А потом наступила зима, и эти картинки разлетелись, рассеялись. Стало холодно. Ветер задувал в лицо. На улицах за пару дней наросли ледяные колдобины, которые то и дело заносило снегом, отчего дорожка выглядела ровной до того момента, как ступишь на неё. Зимняя куртка, которую он купил, оказалась недостаточно тёплой, подошва ботинков вдруг стала слишком тонкой, и ноги мёрзли от самой земли. С его графиком работы он перестал видеть солнце. Его и так-то не было. Но когда он, проработав всю ночь, просыпался около двух, а в четыре надо было снова садиться за компьютер, ото дня оставались в лучшем случае лишь бледные всполохи, которые быстро превращались в новую ночь. В будни он старался иногда выйти на улицу пораньше, и тогда случалось застать пару солнечных лучей. Но в эти же самые дни, когда появлялось солнце, мороз драл щёки, и он промерзал насквозь в считаные минуты. Иногда даже чтобы добраться до спортзала в десяти минутах ходьбы, он брал такси. Зима требовала чего-то большего от него: выдержки, силы, быть другим, жить не так, как он привык.
И ещё это одиночество. Конечно, он не был совсем один. В любом баре легко заводил разговоры с новыми людьми, знакомства. У него появились друзья. Хотя, скорее, знакомые. Такие же заезжие иностранцы, случайные русские. Люди, которых занесло декабрьской метелью в его жизнь, чтобы потом так же унести прочь с февральской позёмкой. Они остались контактами в соцсетях. Договаривались увидеться в Таиланде, Вьетнаме, на Бали, в Бразилии. Они обязательно там встретятся. Их ждёт весь мир. Казалось, нет причин страдать от одиночества. По земному шару каждую минуту ходило столько людей, которые его знали, кому можно было написать, с кем пересечься. Нет повода для грусти. Нет повода для одиночества.
Вчера Оля писала ему и готова была приехать. Он сказал, что занят, что лучше во вторник. Или в среду. Договорились. И значит, будет Оля. Или не Оля. Может, Света. Или Марина. Или та симпатичная девчонка, с которой он познакомился на прошлой неделе в баре. Жизнь шла своим чередом. Никаких проблем.
Картину портило лишь одно. Тоня.
Он вернулся в Петербург из Таиланда и попытался связаться с ней. Написал на почту, где она его не заблокировала. Долго думал над словами. Тон письма следовало сохранять дружелюбным: казаться одновременно тёплым и открытым, но не отчаявшимся. Он не собирался выступать в роли просителя, умолять, бегать за ней. Пусть сама вспомнит, как им было хорошо и легко вместе. А нет так нет. Ничто не мешает им поддерживать приятельские отношения, в конце концов, они неплохо провели вместе несколько месяцев. Джеймс перечитал сообщение, отправил. Ответа не последовало. И по мобильному не дозвониться. Скорее всего, его номер в чёрном списке.
Возможно, она ждала извинений? Но за что? Они не были связаны узами брака, не давали друг другу обещаний, не клялись в верности. Он в своём праве и будет вести себя как человек в своём праве, а если она этого не ценит, то… Что ж, тем хуже. Но не для него.
Да, он рассчитывал, что зиму они проведут вместе. Картина с зажжённым камином, падающим снегом и вязаными носками не давала ему покоя, превратилась в идефикс, галочку, которую он обязан был поставить, раз уж завис в зимнем Петербурге. И он уже вписал Тоню в эту затею.
Вышло иначе.
И теперь он убеждал себя, что Тоня не единственная в этом мире. Где-то есть другая девушка, и даже не одна, с которой вместе можно провести зиму, а может, не только зиму. Она будет лучше Тони и не бросит его на ровном месте.
Он остался в Петербурге, сам не вполне отдавая себе отчёт, в чём смысл. Сэм его отговаривал:
– Чувак, зачем тебе это? Возвращайся в Таиланд или езжай в ЮАР, Мексику, да куда угодно! Как ты умудрился застрять в зиме, да ещё и в России! Не понимаю.
Джеймс и сам себя не понимал.
Эстебан вернулся из небытия и привёл новых людей. Дела пошли. Работы навалилось много. По утрам Джеймс спал. По вечерам выбирался туда, где были люди, заходил в бары.
Ему было интересно угадывать жизнь людей, которые попадали в поле зрения. Кто они, чем занимались, что любили делать в свободное время. По лицам пытался определить возраст. С русскими часто ошибался. Заговаривал с мужчиной лет тридцати пяти, а тот оказывался ровесником Джеймса, а то и младше. Этот потрёпанный жизнью суровый человек с чуть припухшим от выпивки лицом – и младше! Приехал из глубинки. Устроился менеджером по продажам. Платили мало, показатели такие, что премию приходилось выгрызать. А бывало, что ещё где-то ждала жена и дети. Джеймс чувствовал, что никак не может ухватить эту реальность. Наверное, виной всему была эта традиция рано жениться и заводить детей. И Джеймс ещё больше проникался мыслью, что, женившись и заведя семью, человек неизбежно старился, терял себя, переставал радоваться жизни.
А ещё такие люди словно не особо интересовались тем, что происходило вокруг. Джеймс задавал вопросы, а его собеседник в ответ – нет. Если бы Джеймс сам не поддерживал беседу, тот давно бы замолчал, отвернулся к своему бокалу, ушёл в себя и ни на что бы больше не обращал внимания, разве что изредка выныривая из своих мыслей, чтобы попросить бармена повторить.
Такое отношение удивляло Джеймса больше всего. Вот же сидит перед тобой человек из другой страны, которую тут все или боготворят, или ненавидят, разговаривает на твоём языке, интересуется тобой, а тебе всё равно. А может, тот и казался Джеймсу сильно старше своих лет, потому что ему было всё равно? Словно ничего больше не зажигало его, не будоражило воображение, не волновало. Этакая примета долгой и не очень счастливой жизни. Но долгая – это ведь когда ты уже пожил, а его собеседник только начинал. Всё у него было впереди, а производил он впечатление старика.
Попадались и другие – модные ребята-хипстеры. Со смешными усами и бородами на порой совершенно юношеских лицах. Иногда с нелепо торчащим пучком из волос. Они к чему-то стремились, добивались, открывали кофейни, бары, книжные магазины, затевали проекты, вели активную жизнь, хорошо говорили по-английски. Активные и деловые, небанальные и оригинальные, отмечал про себя Джеймс, но все на одно лицо, словно клонированные. Эти ребята жили в каком-то ином мире, и он не имел ничего общего с миром тех других мрачноватых ребят. Оба эти мира существовали параллельно друг другу.
Эти были поразговорчивее. Рассказывали Джеймсу о своих планах обязательно уехать куда-нибудь. В Европу или Штаты. На худой конец, зимовать в Таиланде. Очень интересовались образом жизни Джеймса, засыпали его вопросами про ставки. Джеймс думал, что много таких ребят он встречал в своих путешествиях. Причём неважно, из какой они были страны, свои взгляды на жизнь, манеру выглядеть и одеваться они словно черпали из одного источника. Но не за этим Джеймс приехал в Россию.
А зачем? Он не знал. Красивые девушки, культура, классические патриархальные ценности, мир белых людей, не искажённый мультикультурализмом. Эти смыслы лежали на поверхности, но словно где-то скрывалось нечто большее. Только непонятно – что.
Джеймсу были любопытны русские. Что вообще хотели эти люди, чем жили, что думали о том, что происходит, но их было не разговорить, и раз за разом Джеймс говорил сам, лишь бы не повисали неловкие паузы. Один раз только ему удалось зацепить одного такого – Пашу. Тот сносно говорил на английском. Паше было тридцать два, его сыну шесть лет. Они с женой развелись, и та снова вышла замуж. Сына он видел нечасто и, похоже, переживал об этом. Во всяком случае, жену иначе как bitch[28] не называл, каждый раз смакуя это слово. Они начали общаться, сходили пару раз в бары, но Паша пил так, что Джеймс не мог за ним угнаться. Но с Пашей было интересно. Он казался Джеймсу умным, рассуждал о жизни в России, об отношениях между их странами, они спорили об истории. Джеймсу нравилось ставить под сомнение привычные шаблоны о войне или Путине, которые, похоже, были вбиты в голову каждого русского, и Паша неизменно и увлекательно парировал, заставлял Джеймса задуматься о том, какими шаблонами руководствовался он сам. В кои-то веки достойный собеседник. Но стоило Паше напиться, он становился невменяемым, и уже никакой тебе внятной беседы, увлекательного обмена мнениями, тонких споров, погружения в детали и нюансы.
Джеймс пытался незаметно воспрепятствовать тому, чтобы Паша набирался до чёртиков. Предлагал выпить коктейли или взять дорогой коньяк, но это не помогало. Паша брал двойной коньяк и к нему пол-литра пива. Коньяк он выпивал залпом и тут же заливал его пивом. После чего очень быстро разговоры сводились к паре тем, которые Паша повторял по кругу. Джеймс пробовал знакомиться вместе с ним с девушками, но толку от этого было мало. Они заигрывали с Джеймсом, а с нетвёрдо стоящим на ногах Пашей общались отстранённо, словно не понимая, что общего могло быть у этих двух.
Потом Паша пропал. Джеймс даже немного посожалел об утрате внезапного друга. Когда же он появился вновь и позвал Джеймса перехватить чего-то в баре, тот занимался в спортзале и вдруг понял, что поддерживать такой образ жизни он не в состоянии хотя бы потому, что после каждой попойки занятия в зале давались ему труднее. Он ловил себя на том, что и сам будто становится лет на десять старше, потрёпаннее жизнью… Это в его планы не входило. Он отказался, сославшись на дела.
Джеймс жил как на другой планете. Так ему казалось. Ходил по той же земле, дышал тем же воздухом, соприкасался с людьми, но был не тут. Как две голограммы, наложенные одна на другую, из-за чего казалось, что эти планеты пересекаются, находятся в одной плоскости и те, что проживают на них, могут даже взаимодействовать. Но он не обольщался. На своей планете он проживал в одиночестве. Там никого, кроме него, не было.
Иногда люди сталкивались, и тогда происходил взрыв, эмоции выплёскивались. Он научился извлекать для себя из этого пользу. В этом странном мире, на своей планете он адаптировался довольно неплохо.
На Тоне алгоритм сломался. Что он сделал не так?
Когда Джеймс понял, что Тоня не собирается с ним общаться, он почувствовал, что излишне завяз в мыслях о ней. Тогда он написал Лене, что приезжает в Москву и хочет увидеться. Фоном промелькнуло, что Тоня сама виновата и пусть потом себе локти кусает, когда вернётся и поймёт, что он не собирался, как собачка, дежурить у неё под окнами. Почему вдруг вернётся? Он не мог себе объяснить и выкинул мысль из головы.
Лена ответила быстро и предложила остановиться у неё. Жила она где-то в Подмосковье, в городе с непроизносимым названием. Ехать туда совсем не хотелось, и он позвал её провести пару дней в квартире, которую снял в самом центре Москвы. Современный минималистичный дизайн, окна на тихие переулки рядом с Бульварным кольцом, минутах в двадцати ходьбы от Красной площади – это описание показалось ему более привлекательным, чем город под Москвой. Она приехала к нему в пятницу после работы. Он открыл дверь и с удивлением посмотрел на неё. В первое мгновенье подумал, что кто-то ошибся дверью. Это была Лена, но как будто и не Лена. Другая Лена. Московская. Или та – из города с непроизносимым названием. Лена стояла перед ним в чёрных кожаных сапогах на высоком каблуке и в пёстром пальто из популярного магазина. Джеймс знал про этот магазин – знакомые девушки были от него в восторге. Все вещи там отличались яркостью и пестротой, которая не позволяла сразу заметить их довольно низкое качество. Ленины волосы растрепавшимися локонами распадались по плечам, глаза чернели густой подводкой, а губы алели ярким пятном. Он бегло осмотрел её, решил ничего не говорить, улыбнулся и отступил, пропуская её в квартиру. Происходящее показалось ему немного смешным, хотя то, с каким усердием Лена подготовилась к их встрече, ему понравилось.
– Привет! – сказала она и потянулась к нему красными губами.
Он вдруг подумал, что сейчас эта жирная красная субстанция останется на нём. Он притянул её к себе и заглянул в глаза.
– Посмотри-ка на меня, – сказал он, не отводя взгляда, – у тебя нет салфетки?
– Есть, а что?
– Дай, пожалуйста.
Она отстранилась и начала рыться в сумочке, достала, протянула ему. Он снова привлёк её ближе одной рукой, а второй внимательно и размеренно стал стирать помаду.
– Эй, ты что?! – Она отпрянула.
– Тебе это всё не нужно. Ты гораздо красивей как есть, – он слегка прищурился, – и я хочу чувствовать вкус твоих губ, а не помады.
– А я хочу тебя, – сказала она, взяла салфетку, вытерла остатки помады с губ и прижалась к его губам.
Дальше всё произошло очень быстро. Она оказалась настойчивой. На мгновенье он заколебался. В памяти всплыл тот день на Майя-Бич, прожитый как в тумане. Они вместе в воде. Ещё до Кейти. До всего. Он хотел её. Было это или нет? Он хотел узнать, снова ощутить то же, что и тогда. Жар тропического острова, палящее солнце, укачивающие их двоих волны.
Но в холодной Москве, где накануне выпал первый снег, всё было не так. Они тр…хались на большой, не нагревшейся пока что кровати. Он взмок и замёрз – откуда-то сквозило, и он вспомнил, что хозяйка, передавая ему ключи и показывая квартиру, оставила на кухне окно, чтобы проветрить. После он прижимал Лену к себе, но она словно не излучала тепла. Джеймсу в мгновенье стало тоскливо, будто кто-то обманул его, принёс подарок, в котором за красивой блестящей обёрткой оказалась липа. Тёплые носки. Связанный бабушкой свитер, который никуда нельзя надеть. Или конструктор, которому легко было обрадоваться в детстве, но совершенно непонятно, что с ним делать сейчас.
В памяти всплыл рождественский ужин из далёкого прошлого. Вся семья в сборе, приехали родственники. Тёти и дяди с детьми. Конечно, среди них Стивен. Он улыбается взрослым и смотрит на Джеймса искоса, и Джеймсу это уже не нравится. Он терпеть не может Стивена, который старше его на три года и поэтому как будто совсем взрослый, и когда он приезжает к ним, то помыкает всеми многочисленными кузинами и кузенами. И почему-то всегда выбирает Джеймса мишенью для своих дебильных шуток. Джеймсу одиннадцать лет, и с него тоже взятки гладки – он сам кого хочешь изведёт, но Стивен каким-то образом умудряется выбешивать его.
– Ну что, морковка, не подрос ещё? Ты как будто даже ниже стал с прошлого раза!
У Джеймса в его русых волосах почему-то торчит рыжий клок, он самый маленький в классе и очень щуплый, хотя и пошёл заниматься в бейсбольную команду. Стивен знает, как его задеть. При этом сам Стивен огненно-рыжий. Вот уж кто настоящая морковка, и Джеймса бесят его тон и выражение лица, как будто с ним, с Джеймсом, что-то не так, и где-то в глубине души он пугается, что вдруг он никогда особо не вырастет, а всегда будет щуплым коротышкой. Мать невысокого роста, отец выше, но тоже не гигант. Не то что отец Стивена, женатый на сестре матери Джеймса. Тот похож на престарелого капитана футбольной команды, и Стивену вовсе не за что опасаться, в отличие от Джеймса. К тому же за последний год Стивен изрядно вымахал и стал выше матери, скоро будет как отец. А Стивену только четырнадцать.
– От морковки и слышу, – собирается он внутренне и делает вид, что ему всё равно. – Что, в больнице для придурков-переростков выходной день? Выпустили погулять?
– Нет, выходной день сегодня в больнице карликов в розовых кофточках в полосочку, которые притворяются парнями, а сами девчонки.
И он снова цепляет Джеймса, который стоит в дурацкой розовой полосатой кофте, которую со скандалом заставила надеть мать, потому что это подарок на прошлое Рождество от бабушки, и по идиотской задумке мамаши Стивена все должны обязательно надеть что-то, что им подарили когда-либо на Рождество. Джеймс сопротивляется, мать говорит, чтобы он надел свитер – бабушке будет приятно – иначе будет сидеть все каникулы дома. Он думает, что если его никто и никогда не увидит в этой кофте, кроме семьи, то он сможет пережить этот идиотизм, но теперь понимает, что ошибся.
– Мальчики, перестаньте пререкаться. Идите пока в гостиную. Джеймс, это твой дом, а у тебя гости! Как тебя учили вести себя с гостями? – говорит ему мать.
– Стивен, ты в гостях! Веди себя прилично, – вторит ей тётя Лиза, мать Стивена, – давайте не будем задевать друг друга в этот день, когда столько лет назад на свет появился Иисус и проповедовал о любви к ближнему и скромности!
– Сразу как родился, так и проповедовал? Может, мне тоже тогда можно проповедовать, а вы меня будете слушать? – огрызается Джеймс.
– Джеймс! – кричит ему мать. – Ещё одно слово, и ты проведёшь все праздники в своей комнате!
А может, лучше провести весь вечер и следующий день, пока здесь торчит эта толпа, у себя в комнате и не видеть этих лиц, скинуть дебильную кофту. Не видеть Стивена, мать, тётку, вообще никого. Может, разве только Хлои. И всё. Но перспектива просидеть дома все каникулы не радует, поэтому он замолкает и уходит в гостиную. Стивен оставляет его в покое и крутится около пирога, который достали из духовки.
Чуть позже, когда после ужина все довольные сидели за столом, разражается скандал. В рождественские праздники, когда вся родня в сборе, почему-то обязательно начинается скандал. Джеймс не помнит ни одного Рождества без скандала на пустом месте. И сейчас между отцом Стивена и братом матери возникает стычка. Что-то политическое, про страну, про то, что «эти совсем распустились», и налоги, и решение суда, и ещё что-то, много чего. Джеймс не слушает. Все говорят одновременно, перекрикивают друг друга. На детей уже никто не обращает внимания. Джеймс тянется за соусом и будто не может его удержать, проливает на розовую кофту.
Посреди ругани никто ничего не замечает. Он поднимает глаза и встречается взглядом со Стивеном, который смотрит насмешливо. Он всё видел.
– Морковка только что пролил на себя соус. Специально! – говорит он громко, но его никто не слушает.
А потом мать смотрит на него, и он видит в её взгляде смесь раздражения и брезгливости.
– Джеймс!
– Я нечаянно.
– Он специально! Я видел.
– Стивен, перестань немедленно цепляться к Джеймсу! – это тётя включается.
– Марш в свою комнату! Сейчас же!
И он наконец со спокойным сердцем уходит. Сегодня можно уже не возвращаться туда, всё равно никто не заметит. Все заняты тем, что истерят и дёргают друг друга. Счастливого Рождества, придурки!
На следующее утро – сессия разворачивания подарков перед ёлкой. Тётя Лиза фотографирует всех для семейного альбома (когда-нибудь он вернётся в Штаты, доедет до тёти Лизы, найдёт этот альбом и уничтожит его). Обязательно улыбаться, изображать удивление, а потом радость в процессе рассматривания подарков. Джеймса достало это. И когда он достаёт очередную бессмысленную ерунду, ему хочется кого-нибудь задушить.
– Джеймс, улыбнись!
Он улыбается и показывает фак в камеру.
– Ну всё, Джеймс Рихтер, сегодня Рождество, поэтому Бог тебя милует, но с завтрашнего дня ты наказан! Что за беспардонное поведение?! Разве мы с отцом тебя так воспитывали?
Его тошнит от воспоминаний. Лена что-то рассказывает, но ему надо срочно выбраться куда-то, сбросить с себя всё, эту атмосферу, холод, обман ожиданий, весь этот бред…
– Пойдём ужинать, я очень голоден, – перебивает он её, не дослушав. Встаёт и начинает быстро одеваться.
Через минут двадцать они уже на улице и заворачивают в первый попавшийся пивной ресторан на углу огромного проспекта, утыканного по обе стороны прямоугольными серыми зданиями.
Московское путешествие быстро забылось, оставив шлейф лёгкого разочарования. Джеймс вернулся в Петербург и ушёл с головой в работу.
Выходные превратились в нескончаемые марафоны игр и цифр. Начиналось в четверг, но, бывало, он захватывал и другие дни недели. Игры были всегда, но самый пик приходился на выходные.
Он представлял, как на родине, в каком-нибудь Чикаго или Остине, люди стягиваются к стадиону. Орёт музыка, на подходах уже продают хот-доги, мороженое, пиццу. Можно купить футболку любимой команды с номером игрока, пластиковые таблички и размахивать ими во время игры, карточки с игроками. Как в Древнем Риме, все стягиваются в одну точку. Для кого-то игра – смысл жизни, венец недели, то, ради чего они всю неделю упахиваются на своих работах, в офисах, магазинчиках, в ремонтных мастерских или ещё фиг знает где, чтобы потом прийти и несколько часов смотреть туда, вниз, на поле, где происходит строго регламентированное действие между несколькими специальными людьми. И возможно, это одни из самых сильных положительных эмоций, которые эти люди переживают в жизни. Их праздник, где от них самих ничего не требуется – просто прийти и потреблять то, что им со всех сторон будут всучивать. И речь не только об игре. Та давно уже стала предлогом, чтобы продать им лишнюю бутылку газировки, хот-дог, фанатскую футболку, потом показать на огромном телеэкране несколько минутных реклам, которые стоят баснословные деньги. Наверное, самое дорогое рекламное время в мире. Чтобы потом на поле вышли два десятка человек и развлекали собравшуюся толпу, в течение пары часов удерживая их внимание. И наконец, финал, кульминация. Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Ликование и азарт, изначально равномерно распределённые по стадиону, перетекают от проигравших к победителям. Кто-то придёт домой радостный, удовлетворённый, обнимет детей и жену притянет к себе, а кто-то разочарованно выпьет пива в баре, а дома сядет перед телевизором щелкать каналы. Перед сном подумает о бренности и бессмысленности этой жизни. Может быть. Но уже в следующие выходные всё изменится… Может быть.
Джеймсу никакого дела нет до незамысловатых переживаний зрителей. Больше общего он находит с теми, кто разносит в течение игры еду и напитки. Продавцы внимательно высматривали в толпе тех, кто призывно махал им руками, чтобы сделать на этом простом взаимодействии ещё несколько баксов. Он действовал так же, только сидя у себя дома, в пижаме перед компьютером. Сама игра занимала его в последнюю очередь. Он всматривался в меняющиеся цифры на экране, как лоточник высматривает в толпе обращённые к нему лица. И эти цифры словно призывно смотрели на него в ответ. Только в отличие от лоточника, промышлявшего парой сотен баксов, в его случае счёт шёл на тысячи.
Спать уходил под утро. Просыпался часа в два, успевал позавтракать и ненадолго выйти на улицу, а потом в четыре снова садился перед мониторами. В воскресенье всё повторялось. И только в ночь на понедельник он мог наконец выдохнуть. Ближе к часу выходил в один из баров поблизости. Накануне рабочей недели те пустовали. Иногда он думал, что теряет на том, что пропускает пятничные и субботние вечера. Когда здесь шумно и весело, он сидит, уставившись в монитор. Джеймс не давал себе поблажек, не устраивал лёгких выходных, чтобы разгрузиться. Вот Шон мог забить на работу. Написать и сказать, что в эти выходные он пас. Или как бы участвовать, но где-то пропадать, не сидеть за компьютером, не следить за цифрами, пропускать нужные ставки, относиться к делу просто как к времяпрепровождению. Кто из них был прав? Может, Джеймс просто терял время?
Но потом он напоминал себе, что никому не был должен и ни от кого не зависел, опирался только на себя. Например, всякие важные шишки, боссы, владельцы бизнесов, начальники могли себе позволить больше, чем Джеймс, но и ответственность на них лежала большая. Так ли они были свободны? Да нет же! Рабы той махины, частью которой являлись и которую возглавляли. Очень важные рабы. Very important slaves. VIS.
А Джеймс мог в любой момент, в любой точке пространства бросить всё, купить билеты, собрать два чемодана и рюкзак, отдать ключи от квартиры очередной хозяйке и выехать в любом направлении. И никто не в силах был его остановить.
По данным ООН, на земном шаре насчитывалось сто девяносто восемь стран. Он и в половине ещё не побывал. Что будет, когда страны закончатся? Когда он посмотрит и попробует все? Но этого никогда не произойдёт. На его жизнь хватит нового. Новых стран, городов, увлечений, женщин, впечатлений. Нет необходимости что-либо менять или бояться, что источник нового исчезнет. Мир огромен. Источник не исчезнет никогда.
Были бы возможности, а они связаны с деньгами и здоровьем. За этим он внимательно следил и потому продолжал работать и ходить в зал.
Глава 17
Бар пустовал. Только за стойкой по телефону разговаривал мужчина да за столиком у окна сидела пара. Джеймс узнал девушку – она работала тут же.
Он сел у стойки, в противоположной от мужчины стороне. Заказал ром с колой. Рановато, конечно, но ему хотелось хоть чем-то раскачать этот серый день. Начал незаметно рассматривать мужчину. Тот странно диссонировал с этим хипстерским местом. Такого можно было скорее увидеть в каком-нибудь пабе, хотя, судя по его пальто, скорее даже в каком-то пафосном ресторане. Что он забыл тут, неясно. Мужчина казался больше этого места. Его огромное пальто сидело на нём глыбой, делало его похожим на гору, и он почему-то не снимал его, словно собирался вот-вот встать и уйти. Рукава пошли крупными складками, как изломы горной породы. Широкие плечи. Такая же большая – под стать – голова. Густые светлые волосы всклокочены, как грива у льва. Когда мужчина на секунду повернулся в сторону Джеймса, тот увидел его широко посаженные глаза, резко очерченный подбородок. Монолит. Оживший памятник.
Джеймс испытал давно не посещавшее его вдохновение и прилив сил. Достал телефон и начал быстро печатать. «Грива как у льва… словно оживший памятник… в этом месте, окружённый хипстерами, он сидел как пойманный в клетку туземцами лев. Перед ним стоял бокал водки, а за плечами череда сорвавшихся сделок. Внезапно бессмысленность его существования остро встала перед ним. Сколько лет он гнался за чем-то, конкурировал, стремился занять своё место под солнцем. Сейчас он сидел в баре среди каких-то детей, которые ничего не знали о нём, и им было плевать на все его достижения. Если он завтра умрёт, никто, кроме его родных и близких, не вспомнит о нём. К чему всё это? Он осушил бокал и, скривившись, показал на него бармену. Тот понимающе кивнул, и через мгновенье перед мужчиной возник ещё один, слегка запотевший».
Мужчина словно почувствовал внимание к себе и теперь косился на него. Джеймс столкнулся с ним взглядом, и его охватило любопытство. Он медлил, перебирая, как бы начать разговор, когда мужчина вдруг сам заговорил с ним по-русски. В последнее время Джеймс много занимался, но сейчас он растерялся и ничего не понял.
– Прастите я плёхо гаварью па руски, – сказал он и пожалел, что не говорит хорошо, – ему вдруг захотелось пообщаться с этим человеком так же легко, как он мог бы с кем-то на своём родном языке. Шестым чувством он уловил, что человек перед ним при характерной внешней суровости не стал бы избегать разговора и проявлять равнодушие.
– English? – посмотрел мужчина. – Where are you from?
– Yes, English is good. Well, originally from the States, but haven’t lived there for ages. Been travelling all over the past five years or so[29].
Мужчина говорил на хорошим английском с лёгким британским произношением. Джеймс даже усомнился, а был ли мужчина русским, уж слишком он выбивался из привычного образа. Тогда бы всё встало на свои места: дорогое пальто, которое делало его похожим на европейца, львиное лицо с тяжёлым подбородком.
Но мужчина оказался русским. Его звали Олег. Он был из Москвы.
– Ну как из Москвы. У нас мало кто из Москвы, хотя там и проживает пятнадцать миллионов человек. Я из Железнодорожного. Это город под Москвой. Точнее, раньше был город, а теперь вроде стал слишком незначительным для города. Во всяком случае, власти так решили. Мой отец служил там.
– А у меня там подруга живёт, – он вспомнил о Лене и удивился совпадению, – но сам я ни разу не был. Что там стоит посмотреть?
– Ничего. Железнодорожный – как место пересылки, чтобы перекантоваться, а потом срываться оттуда дальше. Стандартный путь любого русского человека, который обладает хоть минимальным стремлением к чему-либо.
Они разговорились. Неожиданно, с первых слов, обнаружили что-то общее. Олег оказался бизнесменом и художником. Джеймс сказал, что в каком-то смысле он тоже бизнесмен и художник. Ну, не художник, а фотограф. Любитель. Олег оказался не любителем. Впрочем, профессионалом он тоже не был. Он никогда нигде не учился, но при этом его странные яростные картины имели своих поклонников и неплохо продавались. Он тут же сообщил Джеймсу, что искусство для него не способ заработка. Наверное, он мог бы жить только от продажи своих картин, но тогда пришлось бы поставить это дело на профессиональную основу, а он не хотел, говорил, что тогда из этого уйдёт жизнь. Олег оставил картины жить своей жизнью и рождаться тогда и так, как им это заблагорассудится, а сам консультировал пару олигархов по вопросам инвестиций. Будучи помоложе, он долгое время работал в американском инвестиционном банке. По рекомендации друга легко попал в компанию на стартовую позицию. Его карьера быстро рванула в гору. Выбился из аналитиков на следующую ступень и в довольно молодом возрасте стал одним из вице-президентов. Джеймс уважительно покачал головой, а Олег расхохотался.
– Ерунда, эти вице-президенты – просто название солидное. Клиентам приятнее думать, что они работают с большой шишкой в компании, а это всего лишь старший менеджер или что-то вроде того.
Впрочем, для его возраста должность оказалась сытной. Неожиданно деньги полились рекой. Но и работы меньше не стало. В ход пошли наркотики и девушки. «В свободное время все тусовались по ночным клубам, каким-то модным курортам, выставкам, фуршетам, и всё это было присыпано ровным белым слоем кокса – стандартный расклад», – рассказывал Олег. Он тогда думал, что это временно, собрался срубить побольше бабла на бонусах и соскочить, организовать свой небольшой, но прибыльный бизнес. Словно всегда чувствовал, что должен заниматься другим, а инвестбанк – только способ накопить капитал. Вот ещё годик, может, два. Получит парочку бонусов – и свободен. Вот-вот. Ещё чуть-чуть. Но это не кончалось.
Как многие русские, он рано женился, а потом быстро развёлся. Сразу родилась дочь, и теперь он платил алименты. В отличие от Паши, с бывшей Олег сохранил дружеские отношения. Ни она, ни дочь ни в чём не нуждались. Спустя время жена выскочила за какого-то чиновника, так что необходимость помогать ей отпала. Олег давал денег на дочь и сам жил на широкую ногу.
Сколько так продолжалось бы – он не знал.
– У меня в детстве был спаниель, и у того не было центра насыщения, он всё жрал и жрал, не мог остановиться. Наверное, мог бы дожраться до смерти, если бы его не ограничивали. Так вот, я был как тот спаниель.
Уже потом он иногда размышлял, чем, скорее всего, закончилась бы для него такая работа. Двинулся бы головой, как многие. Он смотрел на некоторых коллег и видел их вечно широко распахнутые глаза, которые еле заметно нервно подрагивали. Всегда на взводе. У некоторых завод ломался, и они слетали с резьбы. Наверное, что-то подобное ожидало его самого. А потом случился кризис конца нулевых. И всё закончилось. Чудом его не уволили. Вокруг люди пачками теряли работу, а ему всего лишь предложили взять неоплачиваемый отпуск на пару месяцев, а дальше будет видно. Он ходил подавленный и ощущал, что жизнь пробила дно. Такие настроения царили по всему миру. Во всяком случае, по всему его миру. Казалось, мир если и поднимется с этого дна, то нескоро, но сложилось по-другому. Неожиданно этот кризис разорвал порочный круг и высвободил его из дикой гонки, из которой он бы не выбрался сам. С парой знакомых он предпринял отчаянную авантюру и уехал в Таиланд. Многим такое решение показалось беспечным – надо было искать заработок, налаживать жизнь, следить, чтобы всё окончательно не развалилось, но он плюнул на все разумные соображения и уехал. А в Таиланде от безделья вдруг начал писать картины. Примитивизм, на фоне которого «Таможенник» Руссо казался Рафаэлем. Но постепенно в его наивной живописи проступали большие смыслы, которые он и сам не вполне осознавал. По-детски нечёткие линии замещались эмоцией, диким буйством и превращались во что-то новое. Глядя на свои картины теперь, Олег думал, что они отражали, как с него, словно с лука, сходили слои наросшей за годы жизни и теперь ненужной шелухи, той мути, в которую он был погружён долгие годы. Чем больше слоёв сходило, тем глубже и неоднозначнее становилось то, что рождалось на холсте, словно помимо его воли. Он бросил пить и курить, начал есть больше растительной пищи, впрочем, не отказываясь совсем от мяса, – это произошло уже позже. Съездил в Индию, совершил турне по ашрамам и забрёл к каким-то диким йогам на медитацию. Он не собирался больше возвращаться в Москву и начал изучать варианты продажи квартиры…
– Но вот ты здесь, значит, всё-таки вернулся. А как же дело с этим? – поинтересовался Джеймс и кивнул на стопку водки, которая стояла перед Олегом.
– Кальвадос, – сказал Олег и рассмеялся, – потому что жизнь не линейная и не плоская.
– Получается, что с ашрамами и веганством не задалось?
– Не задалось с просветлением.
– Сочувствую.
– Нет, всё не так. Оно и не должно было задаться. Просветление. Этот путь не для всех. И точно не для меня. Поездив по ашрамам, пожив без мяса, как бродяга, я понял про это то, что мне нужно было понять. Будды из меня не вышло. Я тут для другого.
– И для чего?
Олег расхохотался, позвал бармена и заказал ещё шотов.
– Ты всё хочешь знать. Но ладно про меня – мы с тобой только познакомились. А про себя-то ты знаешь? Для чего ты тут?
Джеймс усмехнулся.
– Я здесь для того, чтобы брать от жизни лучшее и быть счастливым.
– Неплохо. Получается?
– Вполне.
– Вот за это и выпьем.
Ему вдруг стало хорошо в присутствии этого странного русского. Хотя тот пил не меньше других его случайных знакомых, Олег не впадал при этом в мрачное или отчаянное состояние, не испытывал тяги к безумным поступкам, словно призванным компенсировать привычное бездействие или отсутствие достижений. Как будто с ним было очень легко, понятно и как-то правильно. Что бы это ни значило. Даже в присутствии Тони, на заре их общения, он такого не испытывал.
Рассказ увлёк его. А смог бы он сам бросить все дела и несколько месяцев бродить по Индии? Без вещей, без интернета и прочих удобств… Вдруг пришлось бы ночевать на улице? Это, конечно, смущало. С другой стороны, кредитка всегда при нём. Да и потом, не обязательно бродить месяцами. Можно оставить вещи в камере хранения и побродить неделю. Потом остановиться на выходные в каком-нибудь ашраме. Или на недельку. Послушать местного гуру, пожить с монахами. Спокойной благочинной жизнью. Выполнять аскезы. Он вспомнил фильм про женщину-убийцу, которая училась у шаолиньского монаха. Только пусть не в Индии. Из того, что он знал про эту страну, там слишком неустроенно и грязно. Вот по Таиланду можно было побродить, а потом уехать на Пхукет и отправиться на гору, чтобы посетить статую Большого Будды. Неплохой план. Джеймс воспрял. Истории Олега вдохновили его, вытащили из зимней спячки; давно он не ощущал в себе столько сил.
– А что потом? – спросил он Олега. – Что-то в твоей жизни поменялось, когда ты вернулся? Кризис же закончился, и ты снова погрузился в прежнюю жизнь?
Его собеседник задумался. Джеймсу показалось, что он размышляет, как лучше ответить.
– В каком-то смысле. Но на самом деле ты никогда больше не возвращаешься в прошлую жизнь после такого опыта. Это как родиться. Всё, ты теперь здесь. Старого привычного мира больше нет. Даже если то, что вокруг тебя, внешне похоже на него. По сути, ты сначала уходишь в себя или поднимаешься в вершины духа, но потом возвращаешься в этот самый мир. И жить нам суждено именно в нём, и до тех самых пор, пока нас отсюда не вынесут вперёд ногами. Только теперь ты как будто знаешь правила игры. Не на автомате движешься по жизни, а можешь выбирать, как реагировать в той или иной ситуации.
– Разве это не всегда так? – усомнился Джеймс.
– Как ни странно – нет. Многие даже не догадываются об этом. Они чувствуют, что жизнь навязывает им обстоятельства, людей, события, реакции. Но это не так. Это всё от ограниченности мышления. Или от лени. Есть две категории обстоятельств: те, что никак от нас не зависят, и те, на которые мы можем влиять. Первые проще принять и вообще сильно себе голову не ломать, если только тебе не нравится сам процесс – ломать голову. Мир устроен так, и всё – это обязательное условие. А выбирать там, где ты можешь выбирать. Влиять там, где ты можешь влиять. И я скажу тебе, эта опция доступна довольно часто. Гораздо чаще, чем думают многие, – и тут Олег засмеялся. – Просто обычно круг этих возможностей меньше, чем нам хотелось бы.
Джеймс согласился, хотя вынужден был признать, что никаких великих откровений он не чувствовал. Просто однажды понял, что он может изменить жизнь. Может перестать быть хлипким. Перестать быть младшим лаборантом. Перестать тратить время на исследования, которые не попадают на страницы передовых научных изданий и, может, никогда не попали бы. Перестать зарабатывать копейки. Он может выбрать жить здесь и сейчас именно так, как ему хочется. Он знал про возможность выбирать и выбирал. Только в последнее время казалось, словно он смотрит на всё из-за стекла, ощущает и живёт наполовину. Только изредка ему удавалось ощутить всю остроту момента, но это, в свою очередь, заставляло его задумываться о том, насколько полной жизнью он жил всё остальное время.
Олег внимательно слушал.
– А чем ты занимаешься? – спросил он.
– Делаю ставки.
– Успешно?
Джеймс помедлил.
– Да.
Олег рассказал, что когда-то тоже играл, но никогда бы не подумал сделать это источником дохода. Бывало, он проигрывал. Бывало, выигрывал. Делал это себе в удовольствие, и чем меньше он запаривался на тему выигрыша, тем как-то удачнее оказывались его ставки. Игра была для него сродни творчеству – вне рациональной, размеренной жизни, нечто самостоятельное, что нельзя было загонять в рамки, планировать, на что нельзя было рассчитывать, иначе всё теряло смысл – игра переставала быть игрой, превращалась в какую-то серьёзную и сомнительную затею.
– В работу! – рассмеялся Джеймс. – Но я это вижу иначе.
И он пустился объяснять, что для него в этом процессе вообще не было игры в общепринятом понимании. Его привлекал азарт, но азарт совершенно другого плана. Словно на празднике, где все заходят в дом через центральный вход, сидят, общаются с хозяевами, он тем временем пробирался через заднюю дверь, не замеченный никем, и брал там всё, что ему нужно. И чувство усиливалось от возможности проделать такое и уйти непойманным, пока все – и хозяева, и гости – находятся в том же самом доме.
– Да ты вор! – усмехнулся Олег.
– Не вор – просто я люблю острые ощущения.
Олег посмотрел на него с уважением и поднял бокал. Джеймс поднял свой, и они выпили за внезапное знакомство. Русским всегда нужен был повод, чтобы выпить.
– Когда мои картины вдруг стали продаваться, я не мог поверить. Первая ушла за пять тысяч долларов. На ровном месте. Совершенно обычная. Нет, я её любил, но она даже не была самой лучшей. Я помню, как после сидел в баре где-то в Паттайе, пил и смеялся. Тайцы смотрели на меня испуганно и улыбались, потому что вот сидит непонятный русский мужик – они ж там умеют опознавать русских – и ржёт. И непонятно, чего от него ожидать. А я думал, что нае…ал весь мир, понимаешь? Я просто всех обманул. Мир хотел обмануть меня, а я обманул его. Я что-то такое сделал, случайное, необязательное, а он вдруг встал на задние лапы и вцепился в наживку, а потом стал совершенно ручным. Не совершенным, но ручным. Почти всегда, иногда взбрыкивал только. Я понял тогда что-то важное про этот мир. Я не нервничал, не боялся больше, не цеплялся за то, что будет, как я буду жить, где работать, чем заниматься. В сущности, если бы я тогда сдох в этом Таиланде, меня и это не испугало бы. И я не был даже правильным художником! Я знаю много художников, которые долгие годы учились, но остались просто ремесленниками, которые действовали по шаблону. Были и талантливые, конечно. Их могли пестовать галереи, критики, искусствоведы, но действительно добившихся – единицы. А я среди них были никем. Сидел в Индии как ауткаст[30] – вне системы каст, вне всего. Никто мне ничего не мог сказать: я ни от кого не зависел. Только от людей, которые вдруг почему-то решили, что им нравятся мои картины, и стали покупать. Потом образовался небольшой круг почитателей. Даже меценат нашёлся, – тут Олег рассмеялся, – но это тоже не важно, потому что я не ставлю свою жизнь в зависимость от того, что я пишу картины. Они приносят мне какие-то бонусы, но если вдруг их перестанут покупать, я не перестану их писать. Картины – это вроде бы просто так. Но и не просто так.
Джеймс слушал и думал, что этот непонятный, немного диковатый русский вдруг оказался ему странно близок. Он не был как другие русские с потухшими взглядами, которых он встречал в барах. А может, он как раз и представлял из себя самого хрестоматийного русского, типа тех, о ком писал Толстой или Достоевский. Неожиданно его задело осознание того, что он никогда не станет вот таким раздольным, оголтелым и диковатым человеком. Тут же подумал, что Шон с его бесшабашностью и отвязностью скорее бы нашёл с ним общий язык, потому что и сам был чем-то похож на этого человека. А Джеймс, хотя и чувствовал, подобно Олегу, словно обманул весь мир, взял его в охапку и считал себя свободным и ни от кого не зависящим, на самом деле был скован и ограничен куда больше, чем и Олег, и тот же Шон. Но что же его так связывало?
Ему хотелось ещё больше говорить с Олегом, обсудить, что тот думал про отношения между их странами, и о том, что произошло в Берлине, когда в 1945 году русские вошли город, о том, какой ему виделась ситуация на Украине, да обо всём, что происходило сейчас в мире. Впервые он встретил здесь человека, мнение которого ему было интересно и важно, с которым он готов был говорить серьёзно и искренне. Что-то подсказывало ему, что если он начнёт вилять, то общение завершится тут же, а ему не хотелось, чтобы оно завершалось.
– А самого-то тебя что сюда занесло? Я люблю Петербург, но если задержаться здесь надолго, то превращаешься в героя Достоевского. И это дыхание севера, от которого всё мёрзнет даже летом. Подул северный ветер, и ты в его власти.
Джеймс сказал, что приехал прошлым летом. Было тепло, и он не ощутил никакого дыхания севера. При этих словах Олег только усмехнулся и посмотрел внимательнее. Джеймс говорил, что ему давно надоело то, что происходило в его стране, он хотел свалить оттуда, но долго не было возможности. Он даже жил в Канаде, и хотя многие считают, что Канада – это что-то вроде американской провинции, какой-то нелепо большой пятьдесят первый штат вроде Северной Аризоны или Невады, но даже Канада уже другая. Вроде вот соседняя страна, но что-то в ней уже немного иначе. Там он ещё мог жить. Там его не осаждала политкорректность и левая идеология, которая представляла собой выхолащивание той сути, ради которой его предки ехали за моря и обустраивались на новой земле.
– Make America great again?[31] – Олег понимающе кивнул. – Голосовал за Трампа?
– Я не голосовал вообще. В день выборов я был в Южной Африке, и хотя светило солнце и было очень тепло, тянуло плеваться и напиться от этих выборов. Но у вас так же?
– У нас не так. У нас всё понятно, и Путин такой молодой…
– Что?
– Есть такая песня советская, да неважно. То есть ты приехал сюда в поиске традиционных ценностей, скреп, как у нас тут называют. – И он повторил по-русски по слогам: – Скре-пы.
– Может, и так, – согласился Джеймс, – не знаю, что такое скрепы, но здесь мужчины – это мужчины, женщины – женщины. Люди работают, и никто не пытается вытянуть себе привилегии нытьём и давлением на жалость. И мне обидно, что такие две мощные страны, которые так похожи и должны объединиться, чтобы обустроить мир, живут в постоянном конфликте, и вот опять у нас холодная война. Новый виток. Версия два ноль. Я хотел бы, чтобы отношения улучшились. А всё только идёт под откос.
– Ты точно не шпион?
– Знаешь, меня иногда спрашивают об этом, но, кажется, всё же в шутку.
– Складно говоришь, но при этом сам-то ты кто? Чем ты тут занимаешься?
– А ты точно не из КГБ?
– Ты, смотрю, подкован. Такой молодой, а про КГБ знаешь. Я начинаю задумываться.
Джеймс рассмеялся. В бар зашла компания из трёх парней и девушки лет двадцати трёх. Бармен кивнул им как давним знакомым. Олег и Джеймс какое-то время рассматривали их.
– Сколько я ни езжу по миру, все люди нормальные, – сказал Олег, – ну, если брать людей примерно одного круга. Плюс-минус. Я даже более того скажу, люди одного круга, одного социального слоя в разных странах гораздо больше имеют общего и похожи друг на друга, чем те, кто принадлежит к разным социальным слоям, даже если они живут в одной стране, бок о бок, годами. Такое у меня наблюдение. Договориться и дружить первым гораздо легче, чем кажется. Только вопрос, кто с кем будет договариваться и какой толк от того, что они договорятся. Им, может, и договариваться не надо, у них и так уже есть это внутреннее, пусть и не озвученное, и не всегда осознаваемое понимание друг друга и готовность к компромиссу, к взаимодействию. Как ни странно, за границей многие любят Путина. Не все, конечно, но многие, или хотя бы относятся к нему с интересом и уважением, не потому что сильная рука, а потому что он держится, не даёт себя подмять никому. Тут много вопросов, и изнутри у нас всё выглядит несколько иначе, но создался определённый образ, и этот образ привлекательный. Он цельный. Более цельный, чем образ тех, кто пытается навязать что-то по всему миру. И многих объединяет это. Им надоели пресмыкающиеся политики, не способные слова сказать поперёк всем многочисленным группам, как ты про них сказал, ноющих и недовольных. Все ваши политики давно попали в зависимость от этих групп. На Европу смотреть тошно. Печально даже. Америка же сделала финт в виде Трампа, но теперь и у него проблемы. Но мы что-то удалились от темы… Так ты, что ли, решил остаться тут, у нас?
Джеймс задумался. Он не знал, стоит ли говорить об этом. Ему нравился разговор с Олегом. Было интересно, что он говорит, не хотелось отвлекаться.
– Думал до осени побыть, но встретил одну девушку…
– Почему-то я так и подумал, что тут замешана женщина. Мы можем сколько угодно говорить о политике, о мире, о духе, но рано или поздно, если ты не совсем задрот, где-то приоткроется ещё одна сторона, и там посреди всех этих разговоров о высоком обязательно окажется замешана женщина. Если бы этого не было, то остальные разговоры потеряли бы накал и ярость. Скорее всего, мы бы по-быстрому обо всём договорились, а потом каждый занимался чем хотел.
– Мне кажется, ты переоцениваешь значение…
– Это не я. Это древние. Пока я жил в Индии и катался по ашрамам, почитал кое-какие их книжонки и послушал разных людей. В общем, это одна энергия, одного свойства. Она делает нас людьми, толкает вперёд или обрушивает вниз. Энергия жизни. Она же – энергия творчества. Он же – сексуальная. На Востоке об этом хорошо знают, не разделяют и не пытаются ничего выдумывать… И что эта женщина? Вы вместе? Русская? – спросил Олег.
Джеймс кивнул. Уже второй раз за разговор ему показалось, что нужно что-то спросить у этого русского, совершенно не похожего на других русских, какого-то внерусского, надрусского, наднационального. Да, именно наднационального. Вроде он был русским, говорил о России, о его жизни и людях здесь, но при этом пожил в Азии, поучился в Англии, в детстве жил в других странах (и, по его словам, всё ещё обрывочно помнил французский и мог легко объясняться на бытовые темы с почти идеальным произношением), да и вовсе много путешествовал. И в то же время Олег словно не был соединён ни с чем, что его окружало, существовал сам по себе, отдельно от всего: от стран, национальностей, вещей, своей работы, людей, мнений и точек зрения, и разве только с картинами своими он был соединён каким-то образом. При этом он не выпадал из жизни, оставался её частью, атомом в огромной вселенной. Джеймс не мог точно объяснить, что за впечатление на него производил Олег. Словно он был универсальным. Мог, в принципе, приехать в Штаты, остановиться там, пожить, а потом вобрать в себя некую суть, которую представляла собой его страна, и говорить от её имени, при этом не становясь ни американцем, ни кем-то другим, а оставаясь собой. Потому Джеймсу казалось, что его собеседника можно спросить о чём угодно, и он выдаст нужный и важный ответ, скажет нечто, что может изменить всё в сознании и жизни Джеймса, полностью перевернуть его мировоззрение и его действительность. Джеймс чувствовал волнение. Может, из-за таких мыслей, а может, из-за того, что они уже изрядно выпили, он принялся рассказывать Олегу про свою жизнь, причём как-то с конца, с Тони, с поездки в Таиланд и её исчезновения, с острова Пхи-Пхи-Лей, далее углубляясь в то, как они познакомились, а потом ещё раньше, убегая в глубину дней, месяцев, лет, туда, где хранились его воспоминания. Они лежали как старые журналы на чердаке, никому не нужные, забытые, но почему-то не выброшенные. Он словно подходил к каждому такому журналу-воспоминанию, открывал его и начинал читать, и всё, что он читал, было про него и про его жизнь. Обрывки прошлого без всякого контекста. Некоторые журналы оказывались ещё довольно новыми – пару лет прошло всего лишь, а иные уже совсем истрепались и покрылись пылью десятилетней, а то и двадцатилетней давности, а иные такие, что в них даже залезать не хотелось.
Олег слушал молча. Странное свойство. Джеймсу даже начало казаться, что рядом вообще никого нет, что он, как городской сумасшедший, сидит и, набравшись, разговаривает сам с собой. И вообще никто его не слушает. Разве что Господь всемогущий, но Бога нет, потому что Джеймс в него не верит, а значит, получается, и некому его слушать. Но почему-то он продолжал и почему-то, рассказав уже изрядно, вдруг между делом заметил, что мать его умерла не так давно. Он был дома, но на похороны не пошёл, после чего семья общалась с ним сдержанно и отстранённо, как с отморозком, но ему было всё равно и непонятно, что тут такого. Ведь на самом деле её смерть стала облегчением для всей семьи, и для тёти, и для дяди, и для Хлои, которой в последние месяцы болезни матери приходилось приезжать домой чуть ли не каждый день, чтобы присматривать за ней. Он, Джеймс, не испытал ничего. Ни облегчения – он давно уже освободил себя от неё, перестал общаться с ней за годы до её смерти, ни ощущения свершившегося возмездия – за то, в чём считал её повинной всё своё детство. Ему было совершенно всё равно. В его жизни не изменилось абсолютно ничего. Мать умерла словно где-то далеко, в другой реальности, он не видел этого, и жизнь его продолжилась. Он вернулся к работе. Снова его волновали цифры на экране, возможности, вероятности и уверенность, что вот-вот он вынырнет из цифр и окажется где-то в тепле, на берегу, среди пальм и песка, вокруг будут гореть огни баров и шуметь по ночам развлекающиеся люди.
Рассказ его снова обратился к Таиланду, с которого и начался. С непередаваемой остротой Джеймс почувствовал, что жизнь его ходит по кругу, по одной и той же колее, как игрушечная детская железная дорога. И хотя кто-то, как когда-то маленький Джеймс, выставляет вокруг проложенных на ковре путей то одни, то другие предметы, создаёт разные пейзажи, но на самом деле поезд ходит по одним и тем же рельсам, проложенным на ковре в его комнате. Одно и то же движение и маршрут, который никогда не меняется.
Он затих и теперь сидел не говоря ни слова. Олег тоже молчал. Зато людей в баре прибавилось. Они что-то шумно обсуждали и, возможно, считали себя свободными и независимыми, уверенными, что их-то поезд идёт всё время куда-то вперёд, в новые края, не замечая, как из раза в раз они проезжают одни и те же опорные точки, дома и поваленное дерево.
Джеймс не знал, что думал Олег о его историях. Ему стало неловко, что он вывалил столько всего на малознакомого человека. Ему бы хотелось говорить с Олегом с позиции равного, рассказать о своей жизни, как Олег рассказал о своей, а вдруг получилось, что он то ли жаловался, то ли спрашивал совета.
Он увидел перед собой картину из дома детства в Сиэтле. Они собирались обедать. Маленькая Хлои плакала, пока мать накрывала на стол и гоняла Джеймса туда-сюда за приборами, стаканами, потом – заставила протереть стаканы, потому что они оказались недостаточно чисты и на них виднелись следы от воды: неопрятно! И как вообще Джеймс пропустил и не вытер их сразу, пока мыл. Потом она вдруг остановилась, перестала отчитывать Джеймса и посмотрела на крошечную Хлои: «А вы, юная леди, чего заходитесь в рыданиях? Нам тут плаксы и нытики не нужны!» Мать посмотрела на дочь строго и без малейшего сострадания к её маленькой детской проблеме, чем вызвала у Хлои новые потоки слёз. Джеймс увидел, как на заплаканном симпатичном личике сестры отразился испуг. Он не был вызван ничем конкретным – мать не пугала никакими санкциями и наказаниями – всё произошло только лишь от звука её голоса, спокойного, почти равнодушного выражения лица, не отмеченного в этот момент никакой эмоцией. И почему-то это спокойствие больше всего и напугало сестру, которая замолчала и только вздрагивала, беззвучно икая. Джеймс считывал её испуг. Ему одновременно было жалко малютку Хлои, и в то же время он смотрел на происходящее со стороны, как на картину в музее. Она притягивала его внимание, но и не имела никакого отношения к Джеймсу. Хотелось странного: например, подойти к этой картине и ткнуть в неё ножом, прямо здесь, в музее, и посмотреть, что будет. Маленькая Хлои, такая испуганная и несчастная, была похожа на выброшенного из гнезда птенчика. Он жалел сестру, но почему-то хотел подойти и ударить её.
– А вы, Джеймс Рихтер, что застыли, как памятник? – Мать вывела его из наваждения. – Почему стол ещё не накрыт? Я должна, что ли, всё за вас делать? Не дети, а какой-то кошмар!
Неохотно он пошёл дальше накрывать на стол – отец вот-вот должен был подъехать с работы. Он расставлял тарелки и раскладывал вилки, но его не отпускала мысль об испытанном только что необъяснимом желании причинить Хлои вред. Это Хлои-то! Единственной, кого он, пожалуй, действительно любил во всей семье…
Джеймс вспомнил другие испуганные глаза. Ясно увидел тот день: пощёчина, Тонино изумлённое и растерянное лицо. И сам удивился, сложив два и два. Далёкое, забытое желание из детства воплотилось много лет спустя и принесло ему жестокое удовлетворение. Он не мог отрицать этого. Ему доставило удовольствие тогда ударить Тоню и видеть её растерянность и унижение. И то, что она тут же не ушла, а осталась с ним, а ему стало невыносимо жалко её, захотелось прижать к себе, обнимать, целовать и словно оплакивать, как очень дорогую, ценную для него вещь, которую он своими же руками уничтожил и сломал.
Он вдруг поймал взгляд Олега. Тот всё ещё молчал, но теперь пристально смотрел на него, и, видимо, уже некоторое время. Вдруг он начал что-то говорить быстро по-русски. Джеймс, пьяный то ли от рома с колой, то ли от воспоминаний, ничего не мог уловить, а Олег и не старался быть понятым.
Джеймс попытался остановить его, чтобы уточнить, что-то переспросить, вникнуть, понять.
Олег остановился и наконец перешёл обратно на английский:
– Похоже на диагноз.
Джеймс не понял, о чём речь. Какой ещё диагноз? О чём речь? Олег снова посмотрел ему в глаза, словно заглядывая куда-то глубоко внутрь, – Джеймсу даже стало немного неприятно от такого пронизывающего внимания, – и сказал:
– Ты рассуждаешь как психопат.
Глава 18
Он даже помнил парня, который ему это сказал. И почему-то очень хорошо помнил его имя, хотя никогда потом с ним не сталкивался. Тот куда-то исчез после второго года обучения. Может, уехал на стажировку в Европу или перевёлся в другой университет. Джеймс понятия не имел. Да и не интересовался особо. Он вообще никогда не вспоминал о его существовании до этого момента.
Бен Фредриксон его звали. Кажется, он был откуда-то из Мэйна. Чёрт его знает. У них совпадали некоторые лекции и практические занятия. В том числе по общей клинической психологии. Кто-то из класса сразу обратил внимание, что они с Беном были чем-то похожи внешне. «Вы что, близнецы?» – прозвучало из толпы, но лицо спрашивающего навсегда осталось в воспоминании размытым пятном. Студенты подтягивались в зал на лекцию. Джеймс ещё со школы знал, что нужно игнорировать шутки и комментарии, которые ему не нравились или чем-то задевали его. Не нужно возмущаться, пытаться несмешно шутить в ответ, обижаться, лезть на рожон, в общем, каким-либо образом проявлять сильные эмоции. Когда на волне – можно было остро пошутить. Если нет – лучше вообще никак не откликаться. Выдавать в ответ ноль. Пустоту. Тут же переключаться на что-то другое или на кого-то другого. Когда же ничего остроумного не приходило в голову, а полностью проигнорировать неприятную шутку не представлялось возможным, он отвечал максимально коротко и бессодержательно. Односложным вопросом, коротким междометием. Иногда можно было просто повторить фразу, покачать головой и улыбнуться. В любом случае делать это максимально скучно и неэмоционально, чтобы разговор тут же провалился в густое болото и продолжать его никому из окружающих, а главное, самому шутнику стало бы совершенно неинтересно.
Поэтому и сейчас Джеймс только многозначительно усмехнулся и промолчал. Ему не нравилось сравнение с Беном. В нём ему виделось уродство. Из-за шрама на лице у Бена деформировался глаз, и он всё время был слегка прикрыт. Джеймс заметил общее движение в группе. Остальные смотрели то на него, то на Бена, сравнивали. Кажется, кто-то ещё сказал про сходство. Тогда Джеймс выдал коронное, ничего не значащее «Серьёзно?» и тут же спросил у ближе всего сидящего к нему студента, что делали на прошлой лекции, которую он пропустил, начал ли тот уже писать заданный доклад. Бен тоже никак особенно не отреагировал. Посмотрел на спрашивающего и просто сказал: «Нет». И всё.
После шутки про близнецов между ними натянулась невидимая струна. Джеймс стал незаметно присматриваться к Бену. Да, они были чем-то похожи. Примерно одного роста, русые волосы, голубые глаза. Два обычных белых парня англо-саксонских корней. Правда, Джеймс вырос в католической семье. Впрочем, католиком он себя не считал и не принадлежал ни к какой религии. У Бена через всю левую щеку проходил толстый заметный шрам. Он даже был бы ничего, если бы не рубец. Откуда он взялся? Джеймс так никогда и не узнал. Как вёл себя Бен? Как он нёс своё уродство?
Чем больше он присматривался, тем больше ему казалось, что Бена это вообще никак не задевало, не вызывало в нём эмоций. Словно вообще не существовало. Не похоже, чтобы он скрывал свои чувства под маской, на самом деле чувствуя неполноценность.
Со временем Джеймс стал замечать, что даже если они в каком-то смысле и были близнецами внешне, этим сходство и ограничивалось. На лекциях порой разгорались дискуссии. Почти во всех обсуждениях они занимали противоположные стороны. Подчас Джеймс даже понять не мог, почему Бен придавал столько значения какой-нибудь полнейшей ерунде. Он списывал это на то, что такое, в принципе, свойственно многим людям, которых он знал. Большинству, пожалуй. Кажется, однажды во время одной из дискуссий это и всплыло.
Что они там обсуждали? То ли бойню в Колумбайн, то ли оправдательный приговор О. Джею Симпсону[32] и какой у того был восторженный, даже ликующий вид, когда вынесли вердикт. Или обе эти темы странным образом переплелись. Джеймс говорил, что невозможно оправдать совершенное преступление, но важно понимать, почему оно было совершено, какие мотивы привели к нему. Бен возражал, что главное – не в мотивах. Те могли оказаться результатом аффекта, помутнения рассудка или ещё чем угодно, а важнее последующее отношение человека к содеянному. Поиск причин мог объяснить поведение преступника, но не оправдать. Какая разница, каким был преступник в детстве и обижали его в школе или нет? Разве это каким-то образом умаляло совершенное преступление? Единственное, что имело значение – это деятельное и явное раскаяние. Не артистичное, на публику, а внутреннее, глубоко прочувствованное. Тут не нужно демонстративных слёз и жестов. Умелый манипулятор легко их сфабрикует. Значение имели чувство и глубина осознания.
Они тогда завели долгий медицинский разговор о том, по каким критериям можно лабораторно определить настоящее раскаяние или нет, если внешне присутствовали все признаки. И был ли способ тестами, анализами, научными исследованиями – томографией или как-то ещё – распознать истинность и глубину стыда. А если по каким-то причинам это раскаяние не случается? Можно ли на это повлиять? Джеймс не понимал, зачем нужны такие глубинные исследования, и говорил, что это всё какой-то Достоевский, а не наука. Бен отвечал, что если нет внутри осознания того, что сделал, а вместо настоящего стыда – страх наказания и показушные извинения, то это само по себе отклонение, шаг к психопатии.
Джеймс сказал, что по такому критерию кто угодно может оказаться психопатом, потому что, несмотря на всё разнообразие людей, никто не может без конца держать в уме боль и страдания других, и невозможно ужасаться каждому трагическому событию, реагировать на каждый крик даже не нужно и вредно, и лучше бы выработать в себе способность не давать этому проникать внутрь, уметь абстрагироваться. Более успешные и социально адаптированные люди давно научились разделять своё внимание и выбирать, чему они его уделяют. «Да по такому критерию я и сам психопат!» – засмеялся Джеймс. «То есть ты, Джеймс, – Бен вдруг впервые обратился к нему напрямую и назвал его по имени, – хочешь сказать, что тебе понятна и близка психология таких людей?» В зале повисла пауза. Все смотрели на Джеймса. Ему это не нравилось. Но он не успел ничего ответить, потому что профессор, внимательно следивший за дискуссией, вдруг перебил их и сказал, что они подняли важную тему, но к ней им придётся вернуться на следующем занятии и обсудить отдельно, потому что проблема психопатии при всём многообразии исследований всё ещё оставляет много вопросов, а главное – мало изучены возможности лечения, исправления искажений. Наряду с преступниками, находящимися в заключении, за которыми наблюдают психиатры, существуют те, о ком медицине мало известно, потому что они не приходят обследоваться и, как верно отметил Джеймс, являются социально адаптированными и живут обычной жизнью, нередко добиваясь потрясающих успехов в обществе и на работе. Только ничего не чувствуют. Лишены сострадания и того, что Бен называет способностью к раскаянию.
Занятие закончилось. Студенты расходились. Джеймс хотел было подойти к Бену, договорить, но передумал. Он шёл с лекции, на улице жарило солнце, до вечера дел было немного, а вечером намечалась вечеринка в соседнем общежитии. Он думал о том, что никогда не был наделён этой способностью к раскаянию. Даже не очень представлял себе, что это и зачем нужна такая функция. Он не совершал ничего плохого, не нарушал закон, а в остальном было совершенно неочевидно, за что ему нужно было бы раскаиваться или испытывать стыд.
Его догнал профессор. Спросил, не был ли Джеймс расстроен тем, как прошло занятие. Джеймс расстроен не был. Профессор осторожно продолжал, что не стоит беспокоиться из-за слов Бена, что большинство людей в разные моменты жизни в той или иной форме могут обнаруживать в себе психопатические черты. Определённый склад личности делает человека более склонным к тому или иному психологическому профилю, например, к психопатии, но не делает человека психопатом. Потом он замялся и сказал, что, если Джеймсу интересно, он мог бы пригласить его на неформальную встречу психологического сообщества, состоящего из студентов, которые интересовались этой проблематикой, а сам он мог бы протестировать Джеймса, обсудить различные симптомы и как они проявляются в жизни. Другие студенты могли бы поделиться своим мнением. Оставил адрес. Когда они расставались, ещё раз внимательно посмотрел на Джеймса и повторил: «Приходите».
Джеймс пришёл. Человек пять сидели у профессора в гостиной на первом этаже, обсуждая что-то. Рядом стояли открытые коробки с пиццей, кока-кола. Профессор предложил подняться в его кабинет. Кабинет располагался на втором этаже. Он оказался большой, довольно просторный, с очень удобным мягким диваном, полкой с книгами и столом, почему-то девственно чистым. Вообще, кабинет был странно стерильным, таким опрятным, словно это был музей, а не рабочее место живого человека начала двадцать первого века. Джеймс сел с одной стороны дивана, а профессор с другой, и они провалились в бесконечную мягкость подушек, сползая чуть ближе друг к другу, а потом профессор начал говорить и неотрывно смотрел на Джеймса. Он сначала слушал. Джеймсу казалось, что профессор скажет ему что-то важное, но тот перебирал факты из учебника про неврологические отклонения, отсутствие эмпатии, исследования и постоянное изменяющиеся научные определения, пока Джеймс совсем не потерял нить его рассуждений. Что он хотел ему сказать? А профессор всё смотрел на него не отрываясь. И Джеймсу в какой-то момент стало смешно, потому что он вдруг подумал, что профессор этот чего-то хочет от него и словно выжидает. Мысль эта, такая непонятная и невесть откуда взявшаяся в череде его размышлений, показалась почему-то омерзительной. Он вдруг перестал слушать профессора, а включил свою обычную сторону, наблюдательную и внимательную, помогавшую ему всегда отлавливать каким-то шестым чувством намерения людей. И неожиданно понял, что если он сейчас начнёт чуть ближе придвигаться к профессору, больше открываться, нечаянно коснётся его коленом, то он поймает болтающиеся в воздухе ниточки этого профессора. Наверное, так чувствуют себя девчонки, когда происходит что-то подобное. Ему стало противно. Вдруг захотелось ему вломить, что-то ему сделать, послать подальше. Он посмотрел на телефон и в какой-то момент сказал, что ему пора. Как жаль, отозвался профессор, разве он не хочет остаться на обсуждение – они же договаривались, что Джеймс пройдёт тест. Джеймс отказался. Когда они спускались вниз, профессор вдруг ни с того ни с сего сказал, что у Джеймса взгляд молодого оленя, такие же тёмные внимательные глаза, но беззащитные, и чтобы Джеймс не беспокоился – с ним всё в порядке, и нет повода сомневаться в себе, просто это период становления, и юноши испытывают разные противоречивые чувства, мужая, превращаясь во взрослых, красивых, мощных оленей. Джеймс ушёл от него с тошнотворным чувством отвращения к себе, к нему, ко всей ситуации. Вечером на вечеринке напился. Ему было весело, подходили какие-то девчонки, симпатичные и весёлые. В конце вечера он целовался с одной из них, но потом она куда-то пропала, а он продолжал пить и на следующее утро проснулся в своей комнате. Его сосед храпел, второго не было видно. Третий свесился с верхней части двухъярусной кровати и сказал, что он голоден как чёрт и надо уже идти есть, пока этот храпящий придурок не испортил ему весь аппетит. Они пошли куда-то завтракать, и оба с похмелья обсуждали почему-то вдруг итоги правления Кеннеди и запятнавшего себя скандалом Никсона и что, может, как-то иначе можно было посмотреть на всю эту давнюю ситуацию. Тогда президента отстраняли за политические игры, а в наше время всё свелось к интрижке в Овальном кабинете и прочим громким разоблачительным шоу, и что всё измельчало – и люди, и политика, – упростилось, стало примитивным. Джеймс сказал, что вчерашний вечер они провели в духе времени – громко и примитивно. И ему это нравилось, всё устраивало, и не хотелось больше думать об идиотских диагнозах, подозревать себя в скрытых психических проблемах, обращать внимание на профессора-гомосексуалиста, придавать значение намёкам Бена. Да и вообще, намекал ли он на что-то? Скорее всего, Джеймсу показалось и он вообще был здесь ни при чём. А Бен слишком серьёзный. И Джеймс отбросил эти мысли и больше не придавал им значения. Кто-то считает, что он псих? Так вокруг полно психов. Да все немного психи! А у него всё нормально, он просто не обманывал себя, как большинство. Да, он был таким же эгоистичным, как и все, и преследовал свои цели. Только не мучился от этого, не скрывал от себя правду и не страдал никакими формами невротизма, которые мешали бы ему получать удовольствие от жизни.
Воспоминания, вызванные разговором с Олегом, заставили его задуматься. Может, ему стоило обратиться к психологу? Поискать профессионала. Не очень понятно, где в России он мог найти англоговорящего профессионала. Онлайн-сессии с кем-то из Штатов тоже не подходили – ему нужен был кто-то понимающий местную жизнь и особенности. В конце концов, он раздумывал над тем, чтобы обосноваться в Петербурге. Но ему вдруг стало казаться, что, может, и ему имеет смысл окунуться в новую религию саморазвития и прикоснуться к каким-то тайнам, о которых говорил Олег.
Глава 19
Он зашёл на почту, и кто-то опять влез перед ним без очереди. Похоже, здесь такое считалось нормальным. Что с них взять – «белые негры». Так русских называли. Сейчас, конечно, нет. За такое бы давно распяли. У него-то дома точно, но и в Европе, и в Австралии. Нельзя так говорить. Но в России можно. В России вообще было можно много чего, в том числе влезать без очереди или говорить о «белых неграх». И ещё массу всего. Можно, например, познакомиться с девушкой и говорить, что ей идёт, а что нет, – платье, причёска, макияж, – и она будет слушать. Иногда, может, удивится, реже – возмутится, но, скорее всего, что-то сделает, может, изменится: не будет носить то платье, подстрижётся, перестанет пользоваться той помадой или сделает ещё какую-то ерунду, которую ты ей скажешь.
Некоторые обижались. Но он же никогда не говорил просто так. Хотел что-то улучшить, сделать красивее. Он вспомнил, как однажды Тоня надела дурацкие штаны. Пришла к нему довольная. Штаны, конечно, как штаны, но идиотские. Он не представлял, чтобы кто-то сознательно надел такое, – подобное носили старухи какие-нибудь. Вся светилась. Это почему-то его зацепило больше всего. Он тогда сказал ей: «Кажется, у моей бабушки есть такие». И она очень обиделась. Непонятно почему. Это же просто шутка. Он мог бы сказать ей в лоб, что штаны ужасного кроя. И цвета. Они уродуют её. Ему стыдно выходить с ней вместе на улицу. Но он же не сказал. Только она больше не была довольна и не сияла. А он, наоборот, был удовлетворён.
Да обычно нужно-то всего ничего: исправить некоторые погрешности, и всё. Сама она их точно не исправит. Потому что не видит. Пару раз он пробовал косвенные методы. Говорил на улице: «Вот у той девушки красивая причёска. Тебе нравится?» Или присылал картинки из интернета: «Смотри, какое платье. Тебе бы пошло». Она пропускала мимо ушей. Не принимала на свой счёт. Смотрела на девушку и продолжала лишь слегка изредка подравнивать волосы, ничего не меняя. И он искал других подходов. Пошутить работало лучше всего. Но она умудрялась обижаться.
Он знал, что большинство девчонок в Штатах послали бы его сразу при малейшем совете или рекомендации по поводу внешности.
Жить там стало невыносимо. Даже красивые женщины подчас выглядели отвратительно, словно специально стараясь спрятать свою женственность, изуродовать себя. Не говоря уже о толпах жирных, прыщавых, шумных и неопрятных тел, которые зачем-то выставляли себя напоказ, демонстративно отказывались позаботиться о себе, упивались своей убогостью, разболтанностью, расхлябанностью, совали себя под нос и пытались навязать всем, что быть отвратительной и ничего с этим не делать – новый эталон. И это действительно превратилось в новый эталон. Хорошо, что не везде.
Джеймс подошёл к окошку и спросил, пришла ли его посылка. Сотрудница почты неторопливо встала и направилась к полкам, заваленным пухлыми конвертами и свёртками. Джеймс смотрел ей вслед и чувствовал растущее раздражение от нерасторопности этого человеческого экземпляра неопределённого возраста, с такого же неопределённого цвета волосами, словно она сама никак не могла решить, кто она, сколько ей лет и вообще точно ли она женщина, и даже волосы её не знали наверняка, какого они хотят быть цвета, остановившись на некой полупрозрачности. С каким-то злым удовлетворением он думал, что ей точно не грозит никогда быть хоть чуточку успешной, вырваться из этой закольцованной траектории хождения от окошка к полкам и обратно, стать хоть кем-то значимым, заработать нормальные деньги. А потом она вернулась с посылкой, сверила данные и улыбнулась ему: «Хорошего дня». И улыбка её была такая жалостливая, что, если бы она была брошенным на улице щенком или котёнком, он, может, даже взял бы её к себе на день или два, чтобы накормить, отмыть, обогреть. Если бы она была помоложе и посимпатичнее. А так он просто ответил ей: «Спасибо», постаравшись вложить в одно слово эмоциональную компенсацию за раздражение и пренебрежение, которое он испытал к ней чуть раньше.
Пока шёл домой, ещё некоторое время думал о ней. Как она жила. Был ли у неё муж. Или она была совсем одинока. Может, ребёнок. Или двое детей. Вот она приходит домой. Вся семья дома, и никто не обращает на неё внимания. Она что-то готовит. Они садятся ужинать вместе перед телевизором. В телевизоре – Путин. Потом они ложатся спать. Секса у неё нет, и муж давно превратился в растение. Утром она так же просыпается, будит детей, собирается, идёт на работу. О чём она мечтает? Есть ли у неё вообще мечты? Он попытался представить, как она преображается. Делает причёску, покупает новую одежду, идёт в спортзал или на танцы, едет отдыхать на море. И вот – совсем другая женщина. Джеймс вдруг подумал, что это и вправду была бы другая женщина, и он бы видел её иначе, думал о ней иначе. Стало скучно думать об этом, потому что эти две женщины совершенно никак не пересекались в его сознании. Существовали параллельно, и непонятно, что нужно для того, чтобы одна стала другой. Может, кто-то вроде него, Джеймса? Кто-то придёт в её жизнь, как фея-крёстная в жизнь Золушки, взмахнёт волшебной палочкой, и всё изменится. Он мог бы такое провернуть. Ради собственного удовольствия. Сделать доброе дело. Поиграть в Пигмалиона. Вытащить эту Элайзу Дулиттл из её серого тесного мирка. А что потом? Вернуть обратно к мужу-растению и детям? И что она потом будет делать такая видоизменённая, когда Джеймс снова исчезнет из её реальности? Бессмысленно.
Подходя к дому, он уже забыл о ней. Резко потеплело и накрапывал дождь. Домой не хотелось. Зашёл, бросил свёрток и снова вышел на улицу. Дошёл до Невского и повернул в сторону Гостиного двора. Ему вдруг очень захотелось к Неве, посмотреть, что там. Уже очень давно он не выходил на набережные. Незаметно для него самого жизнь сконцентрировалась вокруг дома, центра, тех нескольких улиц, где он жил. Как будто кто-то установил невидимые границы, и он всё время ходил одними и теми же маршрутами, не выбираясь за некий призрачно очерченный треугольник самого центра. Даже бары и забегаловки, в которые он наведывался, все располагались в том же невидимом треугольнике, раскиданные по нескольким улицам с эпицентром на Рубинштейна. Набережная Невы и Дворцовая площадь выпали из списка привычных траекторий. Каждый раз ему казалось, что он и так недавно там был, зачем-то гулял, что-то смотрел.
И вот сейчас, когда в очередной раз он почти отмахнулся от идеи дойти до Дворцовой, потому что ему снова казалось, будто он недавно там был, Джеймс вдруг осознал, что на самом деле он не был там с возвращения из Таиланда. Тогда, поздней осенью, он много кружил по городу, надеясь, что рано или поздно где-нибудь наткнётся на Тоню. Один раз встретил Аню. Поговорили. Он предложил сходить вместе на концерт, но потом забыл об этом. Аня тоже не давала о себе знать, идея затухла. Как-то издалека видел Кристину. Та шла с подружками. Он не стал подходить. То и дело в его «треугольнике» встречались случайные знакомые, которых за полгода набралось немало. Потом он перестал удивляться этому.
Почти все в Петербурге рано или поздно собирались в центре, ходили по одним и тем же улицам. В этом были свои плюсы и минусы. Незнакомец, только появившийся в городе, мог ходить по нему совершенно невидимый: никто не обращал на него внимания, никто даже не знал о его существовании. Ему было гарантировано полное одиночество и неприкаянность. Но стоило чуть обрасти знакомствами, как затеряться в этом вроде бы огромном городе становилось практически невозможно, разве только заперев себя в четырёх стенах, спрятавшись на городских окраинах. Ты уже не мог ходить по улицам в уединении. Чем больше людей ты узнавал, тем чаще встречались они на улицах: выходили из метро, покупали что-то в соседнем магазине, заходили в бар, где уже сидел Джеймс.
Ему стало не хватать неузнаваемости, что была с ним в самом начале и которая последние годы составляла суть его жизни. В каждом новом месте он был чужаком, где никто не знал его. Странная, но свобода. Свобода быть кем угодно. Свобода знакомиться с новыми людьми и быть для них кем угодно. Свобода открываться, если захочется, или, наоборот, не позволять им подойти слишком близко, узнать его слишком глубоко. Он не задерживался нигде настолько, чтобы сродниться с местом и людьми. Сейчас он чувствовал, что эта безопасная форма существования под угрозой. Он становился видимым, узнаваемым, знакомым. О нём могли составить мнение, рассмотреть его, как букашку, внимательно и пристально. Хотел ли он этого? Джеймс и сам точно не знал, но это тонкое, еле ощутимое беспокойство несло в себе опасность. Как будто можно было случайно задеть кого-то в метро, огрызнуться в спортзале или магазине, на той же почте, а потом где-то столкнуться с этим же человеком в компании, в других обстоятельствах, где вдруг его мнение станет важным. Или познакомиться с девушкой, прийти к ней домой и узнать, что это с её отцом у тебя вышла стычка в очереди.
Подобная связанность, предопределённость напрягала. Ещё ничего не проявилось, не материализовалось, но ему уже хотелось убежать от этого, спрятаться, оказаться там, где никто ничего про него не знает и, главное, не интересуется. На каком-нибудь острове, в том же Таиланде, Южной Африке, Мексике – да где угодно! Чтобы туристы проходили насквозь толпами, не привлекая внимания, и стирались из памяти, как утренний туман. Ему хотелось быть этим туманом, прийти, окутать собой, а потом рассеяться, исчезнуть без следа, перенестись на новое место и там опять быть новым, чистым, первозданным, без прошлого, без следов, без истории. Так и жить, каждый раз начиная с нуля – с чистого листа, не зная никого и ничего.
Он прошёл Гостиный двор, постоял минут пять, слушая уличных музыкантов. Те почему-то играли «Пёрл Джэм» из его детства. Он сто лет не слышал его, а маленьким всё хотел попасть на их концерт. А сейчас какие-то бородатые русские мужики – даже не те парни, которые обычно играли у метро на канале Грибоедова, на углу Большой Конюшенной и Невского или на Дворцовой, – выводили «I am still alive»[33], и он думал о том, что он действительно still alive, и даже больше. Он жив, успешен, у него есть всё, о чём он только мог мечтать ребёнком. Мужики, одетые как американские байкеры, зажигали немногочисленную толпу.
Он перешёл на другую сторону, к Дому Зингера, где, как всегда, нескончаемый поток людей, пытавшихся попасть в магазин, сталкивался с таким же потоком пытавшихся из него выбраться. Пробрался через этот водоворот и остановился как вкопанный. Прямо перед ним стоял серебряный человек с птичьим клювом. Джеймс не знал, тот ли это человек, которого он видел много раз летом, или кто-то другой – один из этих размножившихся странных людей. Он держал в руках свой пыточный чемоданчик. Кого-то он напоминал. Этот странный отвратительный человек. Поймал взгляд Джеймса и уставился в ответ. Джеймс вдруг испытал ужас оттого, что человек – или, может, существо – его видит. Словно не должно оно было его видеть, словно Джеймс любым способом должен был от него скрываться. До сих пор у него получалось: он прятался в толпе, не ходил там, где ходили эти серебряные, а тут вдруг странное желание выйти из привычной среды обитания, из зоны комфорта бросило его прямиком на этого с клювом. Он вспомнил, как Тоня в первую встречу сказала, что тот пугает её. Тогда летним солнечным днём, погруженный совсем в другие мысли и желания, он не придал её словам значения. Сейчас ему стало жутко. Он оцепенел.
На минуту серебряный вдруг отвернулся, переключился на кого-то другого, и тогда Джеймс, опомнившись, поспешил дальше. Его словно отпустило. Он шёл, не оглядываясь. Словно ему дали шанс, передышку, и он понял, что надо воспользоваться ею сполна. В сквере на Большой Конюшенной играли музыканты, но он не остановился, чтобы их послушать. Спешил уйти дальше от странного существа, которое, он вдруг с ужасом это осознал, и человеком-то, наверное, не было. Этот просто рядился в человека. Это.
Завернул за угол и увидел спасительную арку. Поспешил к ней и наконец вышел на простор площади. Выдохнул. Пасмурный день с дождём разогнал всех – людей почти не было. Он двинулся наискосок через площадь, оставляя сбоку колонну. Кто-то шёл навстречу. В стороне крутились ряженые в костюмах Петра Первого и Екатерины Второй. Он подумал, что фотографировать их было бы пошло, разве что удастся поймать момент, когда они стоят на перерыве, ничего из себя не изображая, курят, как обычные смертные, а не цари из прошлого. Что-то в этом виделось бытовое, при этом странно гармонирующее с этим серым днём, с мокрой брусчаткой, с низким небом и монументальным изысканным фасадом Эрмитажа. И одиноко через всю эту нелепую картину идёт женщина в чёрном пальто. Он прикинул кадр, понял, что не успеет подловить его и что можно попросить женщину остановиться, пройти насквозь этот пейзаж ещё раз, тут же решил, что это, скорее всего, прозвучит глупо, но можно просто завязать разговор, поднял на неё глаза. Она тоже посмотрела на него и остановилась. Они стояли и глядели друг на друга. Это была Тоня.
Она изменилась. Похудела. Почернела. Подстриглась. Стала похожа на галку. Или всё дело в чёрном пальто? Краем глаза он видел Петра и Екатерину. Моросил дождь, и позади мерцал в дымке Эрмитаж. Она тоже увидела его, остановилась, замерла и теперь смотрела на него. Мгновение повисло и растянулось. Он сто раз успел прочитать миллион всего в её глазах и тут же забыть.
Столько раз он ходил по улицам города, думая, что встретит её, и ничего. Иногда шёл по какому-нибудь переулку, поворачивал, и ему мерещилось, что она вот только что, совсем незадолго до него прошла здесь и если завернуть за угол, то можно её нагнать. Он спешил за угол, и её не было, а впереди ещё поворот, и он верил, что упустил её секунду назад, он поворачивал снова, и снова – ничего. Однажды впереди мелькнула знакомая фигура, волосы разметались по плечам, и её тряпичная сумка – издалека он не мог разглядеть рисунок. Она и правда, как бывало в его воображении, завернула за угол, и он вдруг очнулся, понял, что это было не воображение, пошёл быстрее, а потом, не обращая внимания на окружающих, побежал. И как в кино, навстречу ему шли люди и пытались помешать, чуть ли не под ноги бросались, вдруг ни с того ни с сего сходили со своих траекторий движения, чтобы оказаться у него на пути, и он, как герой фильма, расталкивал их и спешил. А за углом снова толпа. Люди только вышли из метро, направлялись к автобусной остановке, переходили улицу на зелёный сигнал светофора. Он смотрел во все глаза и не видел её. Куда она делась? Она затерялась в этой толпе или зашла в один из магазинов или кафе, а может, перешла улицу и уже на другой стороне? От остановки отходил автобус, и он всматривался, пытаясь рассмотреть лица спрессованных в салоне людей. Её не было. А может, он её пропустил? Не заметил?
Он делал ставки сам с собой. Какова вероятность, что он её встретит? Не такая уж маленькая! Но ему не везло, и он не встречал её. Он уже ничего не знал и устал проигрывать. Не понимал, что тут такого. Будет новая ставка, более удачная. Он выигрывал по мелочи то тут, то там. Это было приятно, поддерживало его дух, но, в сущности, ничего не меняло. Он ждал большого выигрыша. Яркого. Который даст ему забыть об этой бесконечной неудаче и вовсе выкинуть её из головы. Но пока, что бы ни происходило, он снова и снова возвращался мыслями к Тоне. И не понимал. Она вела совершенно другую жизнь, хотела совсем другого. Семьи. Детей. Какие-то непонятные ему стремления, это её блогерство с упором на непопулярность. В ней одновременно уживались бытовой конформизм и протест, и он не мог разобраться, чего она хочет: то ли это жизненная позиция, то ли потерянность. И зачем она ему вообще такая нужна? И он думал, что, может, и не нужна, что он себе вбил это в голову, что ему гораздо больше подойдёт другая девушка, менее замороченная, весёлая, с которой можно и по барам погулять, и рвануть куда-то отдыхать, и поговорить о серьёзном, и повалять дурака, не вызывая приступов ханжества, и… И он снова понимал, что это Тоня. Но Тоня не подходила. Значит, это должна была быть какая-то другая девушка. Точно такая же, но другая. Наверное, моложе и красивее. Может, такая, чтобы просто быть рядом и разделять его настроения. Чтобы принимала его как есть, спокойно жила без него, если ему захотелось куда-то одному и забыть на время, что она есть, до тех пор, пока он снова не вспомнит о ней. Чтобы не предъявляла ему претензий по поводу других женщин и деликатно не замечала. В конце концов, на дворе второе десятилетие двадцать первого века. Сколько можно маяться от ревности и чувства собственничества? Всё для всех.
Все должны быть всем удобны. Не навешивать своих ожиданий, решать свои вопросы как-то иначе. Самостоятельно. Да, Тоня?
– Я не знала, что ты в Петербурге, – улыбнулась она.
Главное, что улыбнулась.
Или нет. Главное, что заговорила с ним. Не прошла мимо, как будто он – пустое место.
Самообладание возвращалось к нему.
Он ответил, спросил о ней. У неё всё хорошо. Она была по делам на Васильевском острове и хотела доехать до метро «Невский проспект», но вдруг решила прогуляться, посмотреть на Неву, пройти через Дворцовую площадь. Это странно, конечно, в такую погоду, и зонта у неё с собой нет, потому что до сих пор всё больше шёл снег, и оделась она как-то слишком легко, да и вообще… И они снова смотрели друг на друга. Ему хотелось сказать, что всё опять как в кино, но казалось, что это глупо и неуместно.
– Как будто кино какое-то, – сказал она, и Джеймсу на секунду показалось, что он высказал свою мысль вслух, а потом, наоборот, вдруг решил, что она прочитала его мысли, и от этой незащищённости на мгновенье стало не по себе: она прочитала все мысли или только последнюю? А потом понял, что это бред.
– Как ты? Я столько думал о тебе. Ты не отвечала. Я не знал, всё ли в порядке. Только потом у тебя в соцсетях увидел посты и понял… Во всяком случае, ты пишешь посты в соцсетях!
Она усмехнулась? Или ему показалось?
– Всё в порядке, спасибо. Устроилась на работу. Пишу блог. На него даже кто-то подписывается.
– Значит, ты уже не совсем непопулярный блогер?
– Не совсем.
Повисла пауза. Неожиданно стало неловко стоять так в середине площади под дождём. Он хотел позвать её в кафе, но она как будто спешила. Надеялся, что она скажет что-то ещё, но она молчала. Сам он шёл в сторону Невы, а она – от Невы: навстречу друг другу, но в противоположные стороны. А значит, их путям суждено разминуться.
И он не узнает, что происходит в её жизни сейчас. Она всё ещё думала о нём или его место занял кто-то другой? С кем она была? Чем на самом деле жила? А может, никого у неё и не было. Или были, как и у него, разные случайные встречи, приятные люди для приятного времяпрепровождения, которые не особенно меняли его жизненный ландшафт. С ними было приятно, и без них тоже, хотя и по-другому. И всегда находился где-то новый приятный человек, и всё продолжалось и повторялось, и жизнь шла своим чередом, и всё у него, в общем-то, было в порядке. А у неё как? Интересно, у неё как?
Она словно опомнилась, заспешила, сказала, что почти промокла и ей надо срочно идти, у неё ещё дела.
– Если ты не против, я бы тебе написал… хотя ты никогда не отвечаешь. – И он улыбнулся как мог, так, словно не ожидал ничего. Потому что он не ожидал почти ничего.
Его вопрос остался без ответа.
– Счастливо, Джеймс. Всё это неожиданно, но я рада тебя видеть. И ушла.
Он огляделся по сторонам и как будто только сейчас разглядел этот сумрачный северный день с его дождём, бледно-зелёным Эрмитажем в дымке, пустой площадью, серым депрессивным небом. Но он больше не чувствовал тоски.
Глава 20
Сэм даже позвонил, чтобы сказать ему об этом. Чёртов сайт начал проверки и зажал их деньги.
Они всё-таки сделали его, сорвали банк тогда, в Таиланде. Удивительное дело. Он пил, ему было хреново, но дела с сайтом вдруг пошли на лад. Казалось, что всё сложилось как надо. Выигрыши лежали на счетах, а сейчас выяснилось, что на этом не закончилось. Админы решили его проверить.
– Сколько? – поинтересовался Джеймс.
– Около двадцати тысяч.
Не так уж много, подумал Джеймс. Он даже успокоился. Не та сумма, из-за которой стоит волноваться. Хотя, с другой стороны, какого чёрта? Почему он должен отдавать им деньги? Тут, скорее, вопрос принципа. Ребята с сайта хотели его обмануть. Забрать его деньги. С чего он должен идти на поводу? Он выиграл. И теперь они не хотят отдавать его деньги.
– Что говорят?
– Типа, вы же знаете, что кэф[34] был очевидно неверным. Техническая ошибка – ваша ставка недействительна.
Сэм волновался. Отчасти это была и его вина: сколько раз Джеймс говорил ему, что после выигрыша деньги нужно максимально быстро выводить со счетов на сайте, а тот уже не в первый раз медлил. И если раньше это сходило с рук, то сейчас нет.
Деньги довольно долго провисели на счету у букмекеров и, видимо, привлекли внимание администраторов. Они начали проверку, а в результате поставили под сомнение, что были соблюдены формальности по размещению ставок. Местный админ упирал на то, что Сэм (а точнее, некий Марк из Буэнос-Айреса, от имени которого Сэм играл на этом сайте) сделал ставку, явно осознавая, что она ошибочна и что вероятности рассчитаны неверно. При таком сильном отклонении игроки должны были ставить с учётом разумной оценки ситуации, а тут явно не было никакой разумной оценки, и это была ошибка.
Джеймс слышал такие разговоры уже не раз. Нечестно, ошибочно. Так всегда. Ошибки работали только в одну сторону: если ошибка была в пользу букмекеров, то это не ошибка, а техническая неполадка, а если в пользу игрока, тогда да – сразу ставка недействительна, а игрок действовал недобросовестно. Только вся недобросовестность заключалась в том, что админы сами лохи, сделали ошибки в расчёте, вовремя не скорректировали коэффициенты. При чём тут он? Их брешь. Он ею воспользовался. Ничего не нарушил. Они сами всё прохлопали и теперь хотели взвалить на него ответственность в размере его двадцати тысяч. Ну уж нет. Не за его счёт.
До сих пор ему удавалось отбиться от подобных претензий, но тут админы упёрлись, начали рыть глубже, сличать айпи, с которых действовал клиент, сверять адреса, куда осуществлялся перевод… Это было хуже, потому что перевод они делали на свои биткоин-счета, и хотя этих счетов у Джеймса было много и отследить его реальную личность было невозможно, тем не менее отследить все сделки этого счёта не представляло труда. Информация лежала в открытом доступе в интернете и могла легко дать пищу для размышления, а при должном погружении и изучении того, куда и откуда перемещались средства, позволяла сделать ещё кое-какие выводы. Например, что нет никаких Марков, Хосе, Раулей, Томов, Кристоферов и Эстебанов, а все их выигрыши сливаются на несколько счетов, которые тоже между собой взаимодействуют. Джеймс подумал было изменить данные счёта на новый, но при уже начавшемся пристальном внимании это могло бы только усилить подозрения. Оставалось надеяться, что из-за двадцати тысяч они не будут ставить на уши всю свою службу безопасности и копать слишком уж глубоко. В крайнем случае он готов потерять эту сумму. Во главе угла стояли его спокойствие и невидимость. Он должен оставаться призраком, незримым, несуществующим, непонятным лицом за всем этим множеством случайных имён. Существовал он на самом деле? Нет, возможно, его и не было. Тем посторонним, которые пытались сейчас увести его деньги, знать об этом было не нужно, даже если они о многом догадывались.
Единственное раздражало, что он столько сил и внимания убил на этот сайт, просиживая ночи на Пхи-Пхи. Он его сделал. Выиграл. Поставил галочку. А теперь получалось, что эта добыча была напитана ядом, и вместо радости и удовлетворения он чувствовал отравление.
– Скажи им, что ты, конечно, подождешь, но узнай, можно ли вывести часть суммы, и если нет, то когда закончатся их проверки.
– Джеймс, есть ещё кое-что, – сказал Сэм, – это неточно, инсайд, но, похоже, там под нас роет кто-то из федералов.
Это было уже совсем странно и даже нелепо – кому они сдались, разве что…
– Налоговое управление? – И, усмехнувшись, добавил: – Скажи ещё ФБР!
– Непонятно, а вдруг и правда? – сказал и тут же спешно добавил: – Но это только версии.
– Что за бред, Сэм. Ты серьёзно?
– Может, это и бред, но я не мог тебе не сказать. К биткоиновым счетам сейчас особое внимание. Может, поэтому. Слышал же в новостях?
Джеймс слышал. Конечно, он слышал. Но он был чист. Ни в чём не замешан. И речь шла о такой мелочи. Что там Сэм нагнетал? Похоже на какую-то лажу, но надо подумать.
– Ладно, я понял тебя. Прикину, что к чему. Ты пока спроси их, как я тебе сказал. Дальше посмотрим.
Джеймс хотел уже попрощаться, но что-то его вдруг дёрнуло спросить:
– А как там Мэтт? Давно не слышал его.
На другом конце мира повисла небольшая пауза, а может, мгновенный перебой со связью.
– Мэтт? – отозвался наконец Сэм. – Нормально вроде. Давно с ним не общались.
– Давно не общались? То есть он больше не хочет с нами делать совместный проект? Старина Мэтт забросил свою идею?
– Ну ты же сам не хотел, Джеймс. Он столько раз предлагал… – В ответе Сэма Джеймсу почувствовался лёгкий вызовю. – Видимо, нашёл себе других партнёров. Что теперь сожалеть?
– Сожалеть никогда и ни о чём не стоит, ты прав, но стало интересно, куда он вдруг пропал.
– Я не знаю. Могу ему написать.
– Да нет необходимости. Давай, мой добрый друг Сэм, не грусти, всё уладится. Держи меня в курсе.
Джеймс закончил звонок, но ещё некоторое время изучал морозные узоры на стекле. Надо бы вникнуть в то, что ему сказал Сэм. Что-то в полученной информации не давало ему покоя: проверки, двадцать тысяч, непонятное беспокойство Сэма, сайт, Мэтт… Собрать бы воедино эти мысли и ощущения, но почему-то именно сейчас больше всего ему хотелось изучать узоры на стекле. Они сияли, вились замысловатыми фракталами, освещённые внезапно появившимся солнцем, и словно уведомляли Джеймса, что скоро весна. Он и правда почувствовал, что скоро сезон сменится и жизнь пойдёт как-то иначе, по-другому. И то, что его волнует сейчас, – проблемы со счетами, неопределённость с Тоней и прочие неурядицы, – перестанет существовать, рассеется, и он окажется в новой реальности. От этой мысли по телу пробегала волна приятного волнения. И он ещё какое-то время продолжал зачарованно смотреть на узоры, удерживая внутри чувство, что грядёт весна и ему повезёт.
Где-то в эти дни по утрам он стал слышать пение птиц. Странно, что он вообще такое заметил. Откуда им взяться в самом центре города? Недалеко от его дома был небольшой сквер. Наверное, прилетали оттуда. По утрам они пели так звонко, что казалось, их что-то спугнуло, взбудоражило. А на самом деле они, как и Джеймс, раньше всех чувствовали весну. Настоящую весну, а не какую-то условную, отмеченную лишь датой в календаре! Джеймс вспоминал прошлые годы: сидишь на пляже, печёт солнце, и тебе, в общем-то, всё равно, какие названия имеют сезоны, – зима, весна… Да какая разница, если вокруг одно вечное лето, которое не меняется, не исчезает, не возникает вновь! В этот раз было по-другому.
Джеймс чувствовал, что пробуждается от затяжного оцепенения. Ещё недавно была осень, дожди, депрессия, день становился короче, бесконечная зима, снег с дождём…
А потом он идёт на Дворцовую. И там Тоня. А на улице почти весна.
Впрочем, с Тоней ничего не было понятно. После их встречи на Дворцовой он написал ей уже несколько раз. Она отвечала приветливо, но встречаться отказывалась, ссылаясь на работу. И всё-таки она отвечала ему. Впервые за долгие месяцы. Уже неплохо.
И если кто-то сказал бы ему, что это просто случайное совпадение, он ни за что не поверил бы. Он никогда не обращал внимания на знаки, намёки, случайные встречи. Он делал ставки. Те, кто делали ставки, руководствуясь знаками и намёками, пополняли собой статистику. Те девяносто восемь процентов.
А теперь он рассуждал как впечатлительная первокурсница: что оно не просто так, что случайность не случайна. Он хотел видеть Тоню, искал её в толпе, высматривал среди людей, но не мог найти, а потом она сама вышла к нему навстречу. Или не сама? Она сказала, что не хотела гулять по дождю, но почему-то пошла гулять. А он не собирался идти на Дворцовую, но пришел и встретил её. А что, если кто-то направил их навстречу друг к другу? Кто-то, в кого он не верил? Или они что-то услышали, почувствовали, поняли…
Но Джеймс на самом деле ничего не понял. Он просто знал, что это шанс и нужно им пользоваться. Что-то делать. Как-то делать. Что именно и как, он не представлял, но что такого – разберётся. Она не первая и не последняя. Не стоит теряться. Она такая же, как и все. Нет, она другая, своя, особенная, но в то же время и такая же, как все. У неё тоже ниточки, и она его любит. Не могла же она его разлюбить в одночасье! А если и могла, то почему бы ей снова не вспомнить, как это было. Ей же было хорошо. В памяти всплыло её лицо, её глаза, за спиной у неё – Эрмитаж. Она смотрела на него так, что невозможно ошибиться: она счастлива его видеть. И в его силах вернуть её, чтобы… Чтобы что? Об этом он не задумывался. Да какая разница. Вернуть, чтобы вернуть. Чтобы ещё раз услышать её смех, подурачиться вместе, погулять по городу, посмотреть дурацкий сериал… Ещё раз. Испытать это всё с ней ещё раз.
Он привык добиваться своего. Бить в одну точку, если надо. Снова и снова. По закону больших чисел на длинной дистанции рано или поздно придёт ответ, будет результат, поэтому он был спокоен. Действовал почти без эмоций. Воспринимал как нечто, что необходимо делать постоянно и планомерно. Он и Сэма так учил. Если не можете решить вопрос быстро, тут же, на месте, надо распределить усилия во времени. Делать по чуть-чуть. Как с тем сайтом, что не хотел отдавать им выигранные деньги, ограничивал переводы парой тысяч в день, и они были вынуждены выводить её целый месяц небольшими суммами. Каждый день не забыть звонить, давать поручение о переводе. Сколько потребуется. Однажды им потребовалось сорок три дня.
Это правило помогало ему во всём. Отношения с женщинами не были исключением. Нужно просто поддерживать контакт.
И Джеймс слал Тоне картинки с котятами и птицами, песни с Ютуба, что-то спрашивал, уточнял, просил помочь, записывал голосовые сообщения. Она отвечала. Не сразу. Коротко. Приветливо, но как-то… отстранённо. В ответ ни о чём не спрашивала или вежливо зеркалила его вопрос: «А ты как поживаешь?» На просьбы от помощи увиливала. Нет, она не может присмотреть за квартирой, когда он уедет на выходные в Москву, нет, к сожалению, она не знает хорошего дантиста – она ходит в районную поликлинику; нет, вряд ли она сможет сходить с ним в банк, чтобы помочь открыть счёт и перевести его вопросы для сотрудника банка, но есть сервис платных помощников как раз для таких небольших задач – он может воспользоваться, она пришлёт ему ссылку.
Никак не получалось её зацепить, но он не терялся. Это не требовало от него особых усилий. А в остальном – рано или поздно…
Иногда в ответ на его сообщение она присылала что-то своё, и он чувствовал, что наконец задел скрытую струну – ухватил её ниточку. Однажды он прислал ей фотографию из прошлого лета. Их лета. Она стоит, облокотившись на перила моста. Через секунду прямо перед ней пролетит белый голубь, чуть не задев её лицо крыльями. Какой-то породистый, с пышным хвостом, из голубятни. Таких специально выводят: они просто так не летают по улицам, как обычные городские голуби. Как этот породистый оказался там, на Невском, среди шума толпы? Джеймс тогда посмеялся, что это святой дух снизошёл на неё. Так его уверяли в детстве в церкви: белый голубь – это святой дух. «За секунду до благословения», – написал он Тоне и подмигнул круглым жёлтым лицом эмодзи. Она прислала ему эмодзи голубя с зелёной веточкой, а следом – фотографию. Он увидел её и замер. На фотографии был он. В их номере в Таиланде. Их кровать. Он лежал на ней, завернувшись в простыню и уткнувшись лицом в подушку. Виднелась только его накачанная спина, показавшаяся вдруг очень большой, и накачанные ноги и ягодицы. Он спал. Он не знал, что его фотографируют. «За минуту до пробуждения», – написала Тоня. «Я не знал, что у тебя есть такая фотография». «Есть», – только и ответила она. Таиланд всплыл в их общении впервые. До этого как будто и не было никакого Таиланда – они обходили тему стороной. Ему даже иногда казалось, что ничего и правда не случилось, а он там был с кем-то другим, не с Тоней. И тут эта фотография. Что она хотела ему этим сказать? Он ждал. Но она ничего не сказала.
Тогда он сделал шаг назад. Это тоже был стратегический ход. От самой Тони не исходило никакой инициативы. Этот ручей всё больше усыхал, уходил в песок. Он поддерживал русло, но не знал, как долго так будет, пока он совсем не исчезнет.
Он решил, что больше не будет ей писать.
Она написала сама.
Он и не ждал уже.
Прошло недели полторы.
Выходил из зала, открыл мессенджер и увидел сообщение от неё: «Джеймс, привет! Я в кафе на Маяковского. Буду здесь ещё несколько часов – нужно поработать. Если свободен, подходи».
Ни смайлика, ничего. Констатация факта.
Вечер у него был свободен. Постоял, подумал.
«Привет! – ответил он Тоне. – Вообще у меня уже были планы, но сейчас попробую перенести».
«Если неудобно, то не надо – не беспокойся. Я просто на всякий случай написала. Давай в другой раз», – тут же отозвалась Тоня.
Какой другой раз? Он не собирался упускать возможность. С утра его не отпускало чувство, что сегодня его что-то ожидает, и вот пожалуйста.
«Уже перенёс всё. Сейчас забегу домой и подойду».
«Хорошо:))».
Первый смайлик за весь разговор.
Тоня сидела за ноутбуком и печатала, не глядя вокруг. Собранные в пучок волосы чуть растрепались. Он подошёл и сел к ней за столик. Она подняла глаза. Он улыбнулся.
Тогда на площади во время дождя, в сумерках серого, пасмурного дня он не мог рассмотреть её. Теперь она сидела перед ним в ярком свете кофейни. Она осунулась. Или волосы отросли. Выглядела хорошо, но старше. Джеймс не узнавал её. Что-то сквозило новое во всём её облике. Как будто это была она, но уже не она, а кто-то другой, очень похожий на неё.
– Привет, я не мог поверить, что ты мне сама написала. Сразу отменил все свои дела.
– Я же тебе уже писала. – Тоня улыбнулась.
– Сама никогда.
– Разве?
– Ты работаешь? – перевёл он разговор на другую тему.
– Надо подготовить пару публикаций.
– Я тебя не отвлекаю?
– Нет, я же тебя сама позвала. Да и надо сделать перерыв. Как у тебя дела?
– Тоже работаю.
– Всё в порядке? Выигрываешь?
Он вспомнил разговор с Сэмом.
– Да, но сайты устраивают проблемы временами. Вот сейчас заморозили один выигрыш и не переводят.
– Большой?
– Не очень. Точнее, знаешь, раньше бы я подумал, что большой, но сейчас это ни о чём. Я вполне могу потерять эту сумму, и никакого ущерба мне не будет, но всё равно. С какой стати я должен её терять?
– Мне жаль. Надеюсь, всё разрешится.
Он пожал плечами.
– Как ты?
Она устроилась на работу. Нашла удалённую компанию. Развивала соцсети в интернете. Даже завела себе Инстаграм[35]. Ей нравилось. Жила всё там же. Вела понемногу свой непопулярный блог. Он стал чуть более популярным. Ходила на танцы. Раньше не ходила, отметил он. Раньше не ходила, согласилась она.
Разговор струился монотонно, словно дождь по стеклу. Они говорили, но казалось, будто слова существуют отдельно, а они отдельно. И за стеной слов, которая их разделила, он не мог разглядеть её. Тоня отвечала, улыбалась, смотрела ему в глаза и в то же время как будто была не здесь. Казалась непривычно застенчивой, отстранённой. Она что-то ждала от него? Он не мог прочитать её. Раньше он всегда мог прочитать её. Она всегда была как на ладони. А сейчас не мог, не понимал, не находил её ниточек.
– Та фотография, что ты прислала, – начал он, – не могу поверить, что ты её сделала и ничего мне не сказала.
Она вдруг посмотрела на него и не ответила. Отвернулась к окну. Лицо сделалось каменным, ничего не выражающим. Его слова провалились в пустоту. Это было так неожиданно, что он растерялся, почувствовал себя выбитым из колеи. Показалось, что, когда она отвернулась, все в кофейне, наоборот, повернулись и посмотрели на него.
Пауза затягивалась.
Она снова посмотрела на него, но продолжала молчать. Это было странно. Он не знал, как реагировать.
– О чём сейчас пишешь? – спросил он наконец, чтобы избавиться от неловкости.
– Тебе интересно? – удивилась она. – Ты никогда раньше не спрашивал.
– Конечно. Мне всегда было интересно, но казалось, что ты не хочешь рассказывать.
Тоня заговорила про свой блог. Он не слушал её. Смотрел, как руки её включались и словно говорили вместе с ней жестами, как она сидела, чуть подавшись вперёд, как речь её ускорялась. Потом, словно опомнившись, она переходила на более спокойный тон. Но через некоторое время её вновь захватывала тема, и она воодушевлялась. Джеймс боялся нарушить этот поток. Перед ним сидела прежняя Тоня, а не закрытая, неприступная женщина, из которой слова не вытянешь.
Она такая же, как и раньше. Тогда в чём причина странного поведения?
Тоня почувствовала, что он наблюдает за ней, запнулась, откинулась на спинку дивана.
– Ничего интересного, в общем.
– Мне очень интересно.
– А ты как? – перевела разговор. – Фотографируешь?
– Да, бывает.
– Можно посмотреть?
Он достал телефон и показал ей фотографию города. Серебряного человека. Он сфотографировал его издалека. Ближе не хотел подходить. Ещё пару других. Как бы невзначай пересел к ней на диванчик.
Открыл Инстаграм[36] с фотографиями. Она же сама попросила. Это были портреты девушек. Как чёрная записная книжка. Все, с кем он был или не был. Все, кто прошёл через его жизнь. Она тоже была там. «Ну, ты поняла общую мысль», – сказал он. Тоня промолчала.
Они сидели рядом. Она пахла так же, как и месяцы назад. Что-то свежее, цветочное. Этот запах был про лето, про солнце, про беззаботность. Он вдруг вспомнил, как они гуляли по городу и смеялись. Зашли в какую-то кафешку. Их очень долго обслуживали, а потом принесли еду, и она оказалась невкусная, но было всё равно. Они слушали музыку. Музыка в той кафешке была классная. А потом пошёл летний дождь. Забарабанил по стеклу. И он дурачился, говорил с ней с британским акцентом, а она не замечала. Это было смешно. И когда она наконец обратила внимание, поднял бровь: «Я последние минут сорок так говорю, а ты даже не заметила». И она смеялась в ответ. И никогда не обижалась. Всё было так легко тогда. Легко-легко. А сейчас она была совсем рядом, но словно замаскировалась этой своей новой худобой и отросшими волосами.
– А помнишь, прошлым летом мы были в том кафе, за углом отсюда? Там играло что-то классное.
– Помню.
– Тоня, я скучал, – решился он, устав от недомолвок. – Как так получилось у нас?
Он ждал ответа, но она снова ничего не говорила и смотрела в сторону, как не слышала его. Конечно, она его слышала. Она как будто играла в непонятную игру. Она никогда так не делала. Её можно было зацепить и открыть любым словом, любым намёком, шуткой. Дёрнуть за ниточку, и она тут же включалась. Но сейчас она была не она. Он не знал, что всё это означало. Впервые не считывал, что происходит. Слова, жесты, взгляды, реакции – ничего не совпадало. Она хотела или не хотела общаться? Она отказывалась от всех встреч и тут вдруг сама позвала. Что это означало? Она скучала? Помнила? Что она помнила? Злилась на него? Но встретилась ведь с ним! Он подумал, что, может, это её хитрый план: она хотела заманить его и отомстить. Он не понимал её действий. Всё это не походило совсем на прежнюю Тоню, которая была открыта ему и про которую он всё знал.
Ему захотелось обнять её. Он осторожно, как бы мимоходом, взял её за руку, словно от эмоций.
– Тоня, я хочу, чтобы мы были открыты друг другу, – сказал. – А сейчас такое чувство, словно ты закрываешься от меня.
Снова она не отвечала. Ему казалось, что она чего-то ждёт, но между ними стена, невидимая и звуконепроницаемая. Может, она ему что-то говорит из-за этой стены, а он не слышит. Или не может сказать. Вот почему-то не может сказать. Не имеет права, словно ей запретили. Словно кто-то сидит и наблюдает за ней, следит, чтобы она ни в коем случае не сказала, и он должен сам всё понять. Руку она не убрала.
Он вообще не понимал, что она чувствовала. У него больше не было ниточек к ней.
Джеймс приобнял её. Она не отстранилась, но осталась сидеть неподвижно, а когда он попытался потянуться к ней, осторожно, под видом того, что ей надо достать что-то из сумки, высвободилась из его объятий.
Он делал как всегда, как привык. Это всегда работало. А сейчас перестало. Ему вспомнились самые первые разы, когда он только начинал свои путешествия, знакомился с девчонками. Ему казалось, что достаточно запастись парой удачных фраз, и всё пройдёт гладко. Он приходил в бар, затевал разговор. Девушка могла посмотреть на него сверху вниз. Девушки так смотрели иногда. Довольно часто. Кто ты, мол, такой тут подошёл. Со временем он научился игнорировать этот первый холод. Он почти всегда рассеивался потом. Лёд таял, и становилось теплее. Но первоначально это отторжение загоняло его в тупик. Вот стояла такая девчонка и отвечала, не уклонялась от контакта, но никак его и не поддерживала. Он задавал вопросы, что-то говорил, шутил. Она слушала, отзывалась и замолкала. Дальше дело не шло. Она молчала. Ему казалось, что он проваливается в чёрную дыру. Летит куда-то вниз, где он ничего не мог предусмотреть и предугадать, никак не мог повлиять на развитие событий. Его воли не хватало.
Со временем он научился с этим жить. Не париться этим. Стал чувствовать, когда имеет смысл продолжить разговор, а когда лучше забить и отойти. А иногда нужно было отойти, чтобы создать натяжение, чтобы она сама вдруг обернулась и начала искать его глазами, а может, подошла, а может, что-то сказала.
А ещё он понял, что заученные фразы, методы и приёмы остаются совершенно мертвы, если строго им следовать. В лучшем случае они срабатывали как ключ, который открывал дверь. Когда ты уже заходил в эту дверь, ключ больше был не нужен. Нужно было что-то другое. И это другое не имело никакого отношения к специальным фразам и приёмам.
Он смотрел на её руки. Ногти малиновые. А кольцо пропало. Её любимое, с которым она не расставалась. Она вдруг сказала что-то по-русски, и он удивился: даже голос её звучал иначе, не так, как он привык на английском.
И тогда он протянул руку и накрыл её ладонь своей.
– Пойдём отсюда куда-нибудь. Здесь душно.
Она посмотрела на его руку так пристально, что ему захотелось её убрать, но он удержался.
– И куда мы пойдём? – спросила.
– Ко мне.
Снова молчание. Официант направился к ним, но увидев их руки, сменил траекторию, чтобы убрать посуду на соседнем столе.
– И зачем? – посмотрела в упор.
И нельзя было вдруг увильнуть от этого взгляда. Нельзя было что-то сболтнуть, сказануть красивую фразу, отшутиться. Джеймсу показалось, что он играл, красиво вёл свою партию, и вдруг за очередным поворотом упёрся в стену. Тупик. И дальше некуда. И можно было уйти, выскользнуть, но от него словно чего-то ждали. Эти глаза чего-то ждали от него. Они желали втянуть его туда, за какую-то границу, куда он не хотел, не был готов.
– Посмотришь мою новую квартиру. Тебе понравится.
Он сказал и сразу понял, что увильнул, но увильнул так себе. Просто соскочил с темы. Сам поднял и сам же соскочил.
Ему показалось, он заметил разочарование в её глазах.
Она высвободила руку:
– Какое-то дежавю.
– Дежавю? Почему?
– Мне пора, Джеймс.
– Я думал, ты хотела ещё поработать.
– Уже поздно.
Она собралась быстро. Он пошёл её провожать.
По пути им попался знакомый бар. Сколько раз они там бывали вместе прошлым летом!
– Зайдём? – Он снова попытался её обнять, но в этот раз она увернулась.
– Я не пью.
– Не пьёшь? Что-то я помню иначе.
– Теперь нет.
У метро он сделал ещё одну попытку:
– Может, сходим куда-нибудь? В этот четверг джазовый концерт. Я спрошу у друзей, вдруг остались билеты.
Она отвернулась. Смотрела в сторону. Опять это странное поведение.
– Я не могу в четверг. Может, потом. Как-нибудь.
– Я очень рад был тебя видеть, Тоня, – сказал он ей напоследок.
Она кивнула.
Они разошлись.
Что это было? Как будто ей и не нужно это. Она вела себя непонятно, ломала логику. Только её взгляд не оставлял его в покое. Как взгляд заложника, который очень хочет сказать что-то, закричать, позвать на помощь, но не может, потому что террорист рядом незаметно для окружающих держит приставленный к её спине пистолет. Она молчит. И только глаза говорят, но что?
Глава 21
– Что-то мутит, – сказал Олег.
Они сидели в том же баре, в котором познакомились. Через огромные окна по всему пространству разливался солнечный свет, и из-за того, что они были надёжно спрятаны от пронизывающего северного ветра, могло показаться, что уже лето.
Джеймс сам заговорил о Тоне. Ему нужно было, чтобы кто-то объяснил, что происходит. Может, это была какая-то культурная особенность русских женщин или он сам что-то делал не так. Из всех знакомых он доверял только мнению Олега.
Олег приезжал в Петербург нечасто, по работе, но почти всегда они встречались хотя бы на пару часов в баре. У Олега было много знакомых в городе. В основном люди семейные. Он знал их со времен весёлой и бурной молодости, но сейчас у них другие заботы. «Стали как одомашненные голуби», – говорил Олег. Время от времени взмывали в небо, могли сделать круг, паря в воздухе как настоящие птицы, но никогда далеко не улетали далеко и всегда возвращались в свою голубятню.
– Да я и сам такой, – смеялся Олег.
– Наверное, в этом что-то есть, – осторожно отзывался Джеймс, – но я пока не готов к такому. Звучит чертовски… буднично.
– Зависит от тебя самого. Как организуешь жизнь, так и будет. Кого-то и правда быт заел: работа – дом, а другие нормально, что-то придумывают чем-то увлечены. Один марафоны бегает, некоторые по несколько раз в год ездят на сёрфинг, на концерты ходят, занимаются какой-то общественной деятельностью. Насыщенная, осмысленная жизнь на самом деле. Уважаю. Просто я выбрал другую жизнь. Какие-то вещи я не могу даже обсудить с ними. Не потому что не поймут – это умнейшие, тонкие люди, – но есть вещи, которые им просто неинтересно будет обсуждать. Они не то чтобы не поймут… Скорее, не поймут зачем. Будут поддерживать разговор из вежливости. А что это за общение?
Олег пил много, но совсем не пьянел, а словно перемещался в другую реальность. Иногда Джеймсу казалось, что его собеседник словно и не с ним говорит, а с самим собой. Слушая Олега, Джеймс думал, что он, видимо, мог понять, и с ним Олег обсуждал те вещи, которые не мог даже с самыми давними друзьями. И хотя он сам не понимал, о чём речь, внимание Олега льстило ему, да и поговорить с ним было интересно. Джеймс чувствовал, что, несмотря на все различия, между ними было много общего. С его друзьями была похожая история. Он мог обсудить с ними что угодно – среди них были умнейшие люди, его приятели из университета. Кто-то получил звание доктора и мог легко поддержать любой увлекательный диалог, но все они жили другой жизнью. Никто из них на самом деле не понимал Джеймса и его образ жизни. Они смотрели друг на друга словно через толстую стеклянную стену. Только такие, как Шон и Сэм, могли его понять. Сэм при этом излишне занудствовал, а Шон мало о чём задумывался по жизни.
Так что когда приезжал Олег, он рад был с ним увидеться. Что-то роднило его с этим слегка эксцентричным русским бизнесменом-художником, говорившим с британским акцентом и пожившим за свою жизнь и в самых фешенебельных отелях Европы и Ближнего Востока, и в лачугах Индии, и среди монахов Непала.
Олег точно объяснит ему всё про русских женщин. И про Тоню.
– Что значит мутит? – уточнил Джеймс.
– Это значит – непонятно себя ведёт. То есть мутно. Манипулирует. Ты обидел её как-то?
Джеймс задумался. Не могла Тоня знать про Кейти. Могла что-то подозревать, но знать определённо не могла. Никто бы ей не сказал. Да она и не интересовалась. К тому же прошло уже много месяцев и сейчас она общалась с ним, но как-то отстранённо.
– Была ситуация…
Он рассказал Олегу.
– Ясно, – тот кивнул. – Женщины такие вещи чувствуют, даже если доподлинно не знают. Она сама себе объяснить не сможет, что к чему, а всё равно будет знать, что что-то не так.
– Рассказывать я ей не собираюсь.
– А сам чего хочешь?
Джеймс задумался. Чего хотел он? Просто чтобы Тоня была рядом. Чтобы ни о чём не надо было думать, он жил бы так, как жил, но ещё чтобы была Тоня, и была его. Он так и сказал Олегу.
– Она тоже этого хочет?
– Не знаю. Нет. Она хочет, чтобы семья, дети…
– А ты?
– Нет… Какие дети? Чёрт, нет!
Олег рассмеялся и хлопнул его по плечу:
– Значит, это просто не твоя женщина. Пусть ищет мужа и отца семейства, а ты найдёшь себе свободную птицу.
Джеймс подумал, что Тоня и была свободная птица. Но только эта птица хотела жить вместе как два лебедя. И ещё детей.
– Возможно, ты и прав. Кто знает. Но, может, и моя, – сказал он Олегу.
– А если твоя, то вот что тебе скажу, если ты послушаешь. – Олег перестал улыбаться и смотрел на Джеймса молча до тех пор, пока тот не кивнул – «Давай, говори». – Так вот, если ты считаешь, что это твоя женщина, то и сам кончай мутить. Когда она твоя, ты знаешь. Сам приходишь к ней и говоришь как есть: вот он я, а вот ты, давай со мной, и не оглядываться назад, и я не буду, и будем вместе, пока – как там у вас говорится? – смерть не разлучит нас. Можно без драмы. Думаю, ты понял мысль. Будь мужиком, как у нас тут говорят.
Они разошлись за полночь. Олег уехал в Москву ночным поездом.
Если бы он спросил себя честно, нужно ли ему что-то от Тони, он и сам уже не смог бы ответить. Его ли это женщина, как выразился Олег. Иногда ему казалось, что да, иногда, что нет. Вообще была ли где-то его женщина? Существовало ли вообще такое понятие в двадцать первом веке? Вряд ли что-то было его или не его. Это как из года в год оголтело делать ставку на одно и то же. Не выигрывать, но продолжать ставить. Как-то во Вьетнаме он познакомился с одним англичанином. Тот был лет на десять его старше. Они разговорились, и когда Джеймс рассказал, чем он занимается, тот многозначительно закивал. Ему было такое знакомо. Всю жизнь он играл в лотерею. Каждую неделю покупал билетик и делал выбор. Никогда не тратил на это много, но продолжал следовать этой традиции из года в год. Он ждал, что однажды сорвёт джекпот и выиграет миллион, и нисколько не сомневался в этом. Особо больше ни на что не рассчитывал и не вовлекался. Бывало, ему перепадали выигрыши, и он радовался им, никогда не задумываясь, а сколько он уже потратил за всё время на билетики, чтобы получить этот выигрыш. Он просто радовался самому факту, и когда это происходило, знал, что жизнь его вошла в белую полосу и всё будет хорошо. Джеймс тогда слушал внимательно и улыбался. Он знал, что это полная фигня.
С женщинами так же. Любая женщина могла стать его, хотя бы потенциально. Тоня такая же, как все, просто она уже была его, и теперь он переживал странное чувство, что она перестала ему принадлежать как-то резко, внезапно, вопреки всему. Всё же шло отлично, и тут она сбежала. Он отгонял эту мысль, но та не давала ему покоя. Он хотел, чтобы она снова стала его, а дальше – будь что будет.
Тоня теперь не отказывалась от встреч. Они виделись чаще. Раз в неделю встречались в разных забегаловках и дешёвых кафешках. Он несколько раз приглашал её выбраться на концерт или пересечься в баре, сходить в музей или съездить за город, но она отказывалась. Однажды она сама позвала его в кино, но он не мог, был занят в это время – рядом на диване Оля стаскивала через голову свитер. Оля была реальна, а от Тони неизвестно ещё, чего получишь. Больше не звала.
Они просто сидели по забегаловкам и разговаривали.
Она приходила, не сидела больше как каменная статуя. Интересно всё же, был у неё кто-то?
У него сейчас была Оля, но Тоне необязательно было об этом знать. Оля появлялась иногда по вечерам и так же исчезала. Оле легко можно было сказать, что у него много работы, и Оля пропадала. В принципе, Оле можно было ничего и не говорить. О ней и нечего было знать. Оля это просто Оля. Его всё устраивало.
Разговаривали ни о чём, в общем-то. Что в последнее время его друзья заняты и он никак не мог ни с кем встретиться. А в другие дни у всех находилось время, а он, наоборот, был занят, но вообще у него всё хорошо, и он счастлив.
Он брал Тоню за руку и рассказывал про танцы. Вот так надо держать руку партнёрши… Он может ей показать. Можно даже потренироваться вместе, если она захочет.
Тоня слушала и руки не убирала.
Он говорил, что устал от зимы, что ему нужно встряхнуться, что он активно общается и у него много друзей. Рассказывал истории про случайных знакомых и всех, кого повстречал в эту зиму, и как они все потом куда-то подевались, кто поразъехался, а кто просто пропал.
Он жаловался ей, как его задолбало современное общество, и он даже тянется к традиционным ценностям, но как-то по-другому, на новый лад. К сожалению, ни его стиль жизни, ни интересы никак не вписываются ни в какой набор традиционных ценностей, и от этого постоянные противоречия и всякий бред. А после особенно удачного дня на работе ему и вовсе казалось, что он всё усложняет, а жизнь на самом деле проще и легче. Всё у него хорошо, и не стоит заморачиваться.
Тоня отвечала мало и коротко. А раньше ведь её было не остановить – у неё на всё имелось своё мнение и собственное видение, и она не упускала случая высказаться. Он рассуждал так: главное, что она ведёт себя дружелюбно и не отказывается от встреч.
В третью их встречу он позвал её в Грецию.
– Или в Болгарию. Или Хорватию. – Он смущённо улыбался, как умел. – После того как закончится сезон, хочу куда-нибудь выбраться. Поехали?
Они сидели в тайской забегаловке в одном из домов на Конюшенной. Тех, с огромными парадными, красивыми лестницами, большими светлыми окнами. Теперь здесь, как и во многих других местах города, организовали что-то вроде лофта, где ютились авторские магазины с модной одеждой, которая казалась ему всегда слишком странной, чтобы её купить и носить, и при этом невероятно дорогой. Тут же располагалась крохотная тайская забегаловка на несколько столиков. Здесь подавали вполне сносный том-ям.
– Нет, Джеймс, спасибо, – ответила она.
Неожиданно. Вроде всё шло хорошо.
– Что тебя останавливает? Финансовый вопрос? Если ты организуешь саму поездку, то финансы и всё остальное я беру на себя.
– Нет.
– Но почему? Многие девушки обрадовались бы такому предложению.
Она метнула на него пронзительный взгляд и не ответила. Опять эта непонятная тактика. «Мутит», – вспомнил Джеймс слово, которое использовал Олег.
Его задел отказ. В конце концов, ему и без неё было кому предложить совместную поездку. А ещё странное чувство, словно они оба оказались в тупике, из которого нет выхода, разве только продолжать так сидеть по забегаловкам, молчать или говорить о чём-то отстранённом. В этом была игра, но и какая-то бессмыслица. Зачем ему это нужно? А ей? Где выход? Сколько времени это может продолжаться? Его всегда вело чувство игры, азарта, а может, как раз наоборот, совершенно чёткий расчёт, желание победить, получить свой выигрыш. Но эта ставка не выигрывала, и ему словно становилось всё менее интересно пытаться. Никакого выхода не было. Просто бросить это всё.
«Хотя почему же? – подумал он вдруг. – Выход есть. Ещё один выход». Можно было жениться на Тоне, настрогать детей или хотя бы одного, зажить семьёй. Купить дом в ипотеку, оформить совместный банковский счёт. Приходить домой после работы, садиться вместе ужинать за стол, по выходным встречаться с друзьями, обсуждать детей, работу, новые правила налогообложения, ещё что-нибудь. Отличный выход, от которого ему хотелось застрелиться сразу. Так и сделать: жениться, сделать ребёнка, купить дом и застрелиться. И пусть она будет счастлива. Может, найдёт себе приличного мужа, который будет её содержать, может, у них родится даже ещё один ребёнок, и он будет содержать и своего ребёнка, и ребёнка Джеймса, а Тоня будет матерью семейства.
Это тоже выход.
Ведь она такая же, как и он, и тоже не сдвинется ни на шаг. Поддаться – значит проиграть. Если один проиграет, то другой тут же возьмёт верх и установит свои порядки.
В общем-то, они просто не подходили друг другу, но продолжали подвисать в этом непонятном зыбком равновесии и почему-то не могли окончательно отцепиться друг от друга.
Нужен кто-то другой, но ни Оля, ни Лена, ни другие, которые появлялись и исчезали, пока не давали ему того, что ему было нужно. А что именно ему было нужно? Чего он хотел? Что искал?
Чего-то другого.
– Почему ты злишься? – Он пересел к ней.
Она совсем рядом, бедро касалось его бедра. Очень близко.
– Не злюсь. Наверное, мне сложно говорить с тобой открыто, – сказала Тоня после долгой паузы.
– Почему?
– Разве непонятно? – удивилась она.
– Не совсем. Ты же приходишь. Мы видимся, мы говорим. Мне казалось… – Джеймс запнулся.
В кафе зашли посетители. Два парня и девушка. Девушка небрежно махнула головой, и прямые русые волосы разлетелись по плечам. Высокая и стройная. Красное платье по фигуре подчёркивало талию. Симпатичная. Он проследил за ней взглядом. Кто ей эти парни? Какие между ними отношения? Наверняка кому-то везло больше, а может, оба были для неё просто друзьями, а она для них – нет. Когда он снова повернулся к Тоне, та внимательно смотрела на него.
– Я так обрадовалась, когда встретила тебя на Дворцовой, – вдруг сказала она. – Наверное, это был один из самых лучших дней за всё время. Я подумала, это как кино. Счастливое завершение истории. Последний кадр: они снова видятся, улыбаются друг другу, в их взглядах видна вся радость от встречи и лёгкая грусть. А потом они расходятся. И на этом всё. Идеальная концовка. К ней нечего добавить, потому что станет только хуже. Это всё опошлит. И я не хотела с тобой встречаться. Зачем?
– Я бы не остановился на этом. Ты же знаешь.
– Знаю. – Она взяла в руки чашку, но не сделала ни глотка. – Когда мы были вместе, ты значил для меня всё. Но я видела, что я для тебя – нет. Ты вроде чувствовал что-то ко мне, но не то же, что я к тебе.
Он хотел возразить, но промолчал.
– Кстати, это довольно больно, – добавила Тоня.
Продолжать молчать. Ждать. Он заметил, что даже немного затаил дыхание.
– Но я пыталась как-то себя успокаивать, воспитывать, отвлекаться. Если честно, у меня плохо получалось. Точнее, совсем не получалось. Я как сумасшедшая была, представляешь? – Она весело улыбнулась. – Вообще ничего не могла делать. Ни с друзьями общаться, ни с родителями, ни ходить в зал, ни искать работу, ни писать блог. У меня исчезли все идеи, как будто выключили. И оставили только одну функцию – наблюдать за тобой и отслеживать твои реакции. Малейшее изменение выражения лица, тона голоса, жестов, даже слов, которые ты говорил. Я видела и замечала всё. И если что-то было не так – я проваливалась в такую бездну… Ты даже представить себе не можешь, сколько всего я замечала, даже тогда, когда предпочла бы не замечать, не знать и не чувствовать.
Казалось, ей и не нужно, чтобы он что-то отвечал.
– В какой-то момент это стало невыносимо. Тогда, на Пхи-Пхи. И дело даже не в том, было ли у тебя что-то с Леной или Кейти. Я просто поняла, что не могу так больше. Я саморазрушаюсь с тобой. Внутри меня идёт уничтожение меня же. Бесконтрольно, и я ничего не могу поделать. Всё зашло слишком далеко. И если я из этого не выйду, от меня не останется ничего. И я вышла. – Она помолчала. – Хотя это было, наверное, самое сложное, что мне приходилось делать в жизни. Понадобилось много времени, чтобы прийти в себя. И я не уверена даже, что я уже вполне в норме.
Он и не знал, что отвечать на её монолог. Он слушал её и думал, что он слышал уже что-то подобное, и не раз. Когда-то давно. Кто ему такое говорил? Мишель. Только она говорила больше о нём: «Ты не такой, каким кажешься. Ты как будто гораздо сложнее и запутаннее, чем то впечатление, которое производишь. И это вредно, разрушительно для другого. Я вынуждена остановить это, иначе ты разрушишь меня». Только Тоня говорила не о нём, а о себе.
– Я не хочу снова оказаться в таком состоянии, – продолжала она. – Но ты был так настойчив. Я вдруг подумала, что, может, это значит, что мне надо посмотреть, дать шанс себе, тебе, этому всему. Возможно, что-то увидеть.
– И что же ты увидела?
– Ты не изменился. Вообще. Ты такой же. А значит, всё будет так же, как и было.
Слушая её, он машинально оглянулся на стол, за который уселась недавно вошедшая троица, тут же снова перехватил Тонин взгляд и неожиданно всё понял. Как будто его поймали с поличным.
– Даже немного смешно, – она усмехнулась, – ведёшь себя так, словно мы только что познакомились. То же самое говоришь и делаешь, что и летом тогда, когда я тебя не знала совсем. Как будто я какая-то новая девушка, которая тебя не знает вообще. Но я-то знаю! Между нами уже слишком много всего было. И делать вид, что нет, это как не замечать слона в комнате. – Она посмотрела на чашку, которую то ставила на стол, то снова брала в руки, и сделала глоток. – Чай остыл.
Да, он вёл себя так же, как и всегда. Делал то, что работало всегда. Зачем было что-то менять?
– Я не собираюсь не замечать слона в комнате. И ты не новая девушка. Не знаю, почему ты так говоришь. Мы были вместе, а потом ты разорвала всё, сбежала. Похоже, я начинаю видеть, что ты имеешь в виду, но мне всё равно непонятно, почему ты себя так чувствуешь. – Он подбирал слова осторожно. – Кажется, ты преувеличиваешь. Ты видишь меня каким-то монстром.
– А потом мне Кейти написала. – Она как будто не слушала его.
– Что?!
Вот это да. Он не мог поверить. Кейти. Опять Кейти. Кейти написала Тоне. Чёрт.
– Да, это было неожиданно. Нашла мои контакты через Шона.
Через Шона, отметил он про себя, то есть те двое всё-таки продолжали общаться. Ну что же, значит, Шон не может его обвинять в том, что он разрушил его отношения.
– И чего хотела Кейти?
– Вот и я удивилась, зачем она пишет.
Тоня сделала паузу и теперь разглядывала его. С насмешкой? Или ему показалось? Он вдруг начал сомневаться. Она что, играет с ним сейчас? Эта её драматическая речь про то, как она с ним страдала, саморазрушалась – это всё игра? Ему стало не по себе.
– У вас, видимо, много общего. Обе такие эмоциональные. Боретесь за мировую справедливость…
– Она мне рассказала всё.
– Всё?
– Да.
– Что «всё», Тоня?
– Ты знаешь.
– Я не знаю, что тебе сказала Кейти.
– Не держи меня за дуру.
Она играла. Это было точно. Он больше не сомневался в этом. Но когда она научилась так играть? И когда это началось? Может, она играла вообще всё это время? И тогда на Дворцовой. И когда много месяцев не отвечала на его звонки. Он считал её честной, искренней. И если даже она играла…
– Ну что ж, хорошо. Она рассказала тебе всё. Что мне теперь с этим поделать?
– Да! И про вас, и про Пэм.
– Про Пэм?
– Оказывается, там всё время была твоя бывшая девушка. Кто бы мог подумать! Ты согласился ехать со мной в Таиланд только из-за этого. Какая же я была наивная.
– Я поехал не из-за неё. Я не знал, что она на Пхи-Пхи.
Тоня смотрел недоверчиво.
– Я не верю тебе. Ни единому твоему слову, – сказала она наконец.
В голове мелькнула мысль, что, наверное, лучше бы прекратить этот разговор. Но в нём сработал другой инстинкт, и он сидел и слушал. Смотрел на её чай, который, наверное, был уже совсем холодным. Надо попросить официанта добавить горячей воды.
– Кейти мне рассказала про вас с Пэм. Про то, как вы даже собирались пожениться, но ты ей изменял направо и налево, врал. И как потом из-за тебя её подруга попала в больницу.
– Это был несчастный случай, мы попали в аварию на скутере.
– Да? А то, что ты над ней издевался всё время, прикалывался над её весом, над её неудачами, смеялся над её неприятностями, говорил о ней гадости за глаза, – это тоже был несчастный случай? Да ты весь один сплошной несчастный случай, Джеймс!
– И ты даже не представляешь, насколько ты права.
Тоня покачала головой:
– Кейти сказала, что ты будешь изображать из себя бедняжку, несчастного птенчика, который на самом деле не имел в виду ничего плохого. Такой вот непонятый миром романтик.
– Кейти просто… – Он замялся. – Я даже не знаю, что ей от меня нужно. Но всё не так, как она пытается представить. Ты задумывалась, зачем она вообще тебе это рассказывала?
И тут Тоня расхохоталась.
– Конечно. Она и не скрывала. Сказала, давай кинем этого придурка!
Она посмотрела на него весело и тут же повернулась к официанту и попросила добавить кипятку в чай.
Он бы точно решил, что это игра, но информацию о Пэм Тоня никак не могла бы знать, кроме как от самой Пэм или от Кейти.
– Странно, что Пэм тебе не позвонила. У неё-то в этой истории точно больше мотивов, чтобы хотеть мне отомстить.
– Пэм вышла замуж. Ей не до тебя.
Пэм вышла замуж. Ей не до него.
– Это мило. – Он улыбнулся. – То есть вы решили меня кинуть? И как?
Он немного вернул себе самообладание. Ничего особенного они сделать не могли – рычагов у них не было, но стоило узнать подробнее. Он чувствовал, что кто-то дотянулся до его скрытых ниточек, и надо было вести себя осторожно. Но Тоня! Он не мог поверить. А он-то верил, что она такая милая, романтичная девушка.
– Она сказала, что можно попробовать взломать твои счета.
– Взломать мои счета? Очень находчиво.
– Ну да, выяснить у Шона контакты твоего напарника, подговорить его.
Подговорить Сэма? Джеймс слушал внимательно.
– И мой напарник, по вашему мнению, тут же бы проникся к вам и сдал меня. Мне просто интересно, вы ему денег пообещали бы?
Всё-таки это было немного смешно. Он представил, сколько они должны были пообещать Сэму, чтобы тот заинтересовался.
– Без денег если. Соблазнить его, например.
Тут уже Джеймс не выдержал и рассмеялся, представив себе, как Кейти или Тоня пытаются соблазнить Сэма.
– Знаешь, я впечатлён, что вы решили так за меня взяться. Даже польщён немного. Хотя от тебя я этого никак не ожидал. Ты сумасшедшая, оказывается.
Тоня улыбалась, и он не мог понять, что сейчас его волнует больше – то, что они пытались что-то против него задумать, или что она сидела в этой своей рубашке в чёрно-белую клетку, смотрела на него, улыбалась и была, как выясняется, такой ненормальной. Такой волнующе ненормальной.
– Тебе очень идёт эта рубашка.
Она улыбнулась шире, но потом нахмурилась.
– Ты меня вообще не слушаешь.
– Почему же: вы с Кейти хотели соблазнить Сэма, чтобы подговорить его и взломать мои счета, потому что я не женился на Пэм и вообще вёл себя плохо.
– И наслать на тебя налоговую проверку.
– Наслать на меня налоговую проверку!
Он хотел схватить её за плечи, обнять, забрать сейчас же домой и прекратить эту игру. Как странно всё оборачивалось. Он наклонился к ней:
– Как называются твои духи? Ты мне так и не сказала.
Она покачала головой:
– Перестань, в твоих играх нет жизни.
– Ты любишь мои игры.
– Нет.
– Я же вижу.
– Иди к чёрту.
И эти её духи.
Он откинулся на диванчике, но продолжал смотреть на неё не отрываясь.
– Ну и как там ваши планы?
– Никак.
– Сэм не соблазнился?
– Не знаю. Я поняла, что это бред.
– Почему? Я же причинил всем столько вреда. Надо было меня наказать, – сказал он с иронией, а Тоня вдруг сделалась серьёзной.
– Ты сам себя накажешь, – сказала она. – А я не могу.
От её слов ему стало неуютно. Как будто пробил озноб. Он отбросил мгновенное волнение. Она играет. Специально нагнетает. Ерунда какая-то.
– Слушай, пойдём отсюда, – сказал он ей.
– К тебе домой? – съязвила она.
– Нет, просто пойдём. Выйдем на улицу. Мы тут уже два часа сидим. Надоело.
Они вышли и оказались на Конюшенной.
– Только давай не пойдём на Невский. Не хочу, – сказала Тоня.
И они пошли в другую сторону, по узкой улочке, с одной стороны которой дом был увешан строительными лесами, а на другой было очень скользко. Они шли очень осторожно. Миновали Мойку. Прошли по переулку и вышли к Неве, по левую руку здания Эрмитажа. Виднелся Дворцовый мост. Справа – Троицкий. А прямо перед ними, за рекой, золотым шпилем устремлялся вверх Петропавловской собор. Небо прояснилось, голубело даже по-весеннему.
Однажды летом они там были. Встретились на выходе из метро «Горьковская», направились в сторону Петропавловской крепости и долго шли вдоль канала, чтобы зайти в неё со стороны Биржевого моста. Под деревьями прямо на излучине раскинулась небольшая полянка, с которой открывался вид на водную гладь между Зимним, стрелкой Васильевского острова и самой Петропавловкой. Скамейки были заняты, и они сидели прямо на лужайке. И просто болтали.
Почему-то он был уверен, что Тоня тоже это вспомнила.
Как же было хорошо. Они только начали общаться, и ещё ничего между ними не было. Ничто не нависало, не тянуло, не мучило, никаких сомнений, неудовлетворённости, разрушенных надежд. Как жаль, что нельзя было это вернуть. Как жаль, что Тоня не какая-нибудь новая девушка, которая его вообще не знает.
Он взял её за руку, и они так стояли и смотрели на Неву. И потом он обернулся на неё: у неё были закрыты глаза, а лицо она подставила солнцу. Он нагнулся и поцеловал её. Она вздрогнула и не отодвинулась, и тогда он снова поцеловал её и продолжал целовать. А потом она открыла глаза, и они посмотрели друг на друга.
Она выглядела очень счастливой.
Он вызвал такси.
Как она ему сказала в одну из встреч?
Это какое-то дежавю.
Пространство вокруг звенело. Мелькали мосты, каналы, освещённые солнцем улицы. Словно лето уже наступило, по улицам шли потоком туристы, и ветер гонял пыль, взметая её с дорог. Они держались за руки. А потом всё стало невыносимым, бесконечным, диким, радостным, печальным и рвущим на части. Мир то ли разрушился, то ли собрался заново. Джеймс ничего не знал и ни о чём не думал. Он снова был на вершине мира. И Тоня заглядывала ему в глаза с робкой надеждой, как в самом начале, а он светился изнутри холодным серебряным цветом. И его больше не пугал серебряный человек. Потому что он сам был серебряный человек.
Глава 22
Билеты в ЮАР были у него на руках. Рейс через Франкфурт. Через два дня он улетал. Он раздал ненужные вещи, что-то оставил у Оли. Как всегда, с собой он взял только два чемодана и рюкзак.
После Кейптауна он собирался заехать на Мадагаскар, оттуда, может, в Австралию – прокатиться по стране, дальше – на Фиджи или в Чили, а то и снова в Таиланд. Как пойдёт. Путешествие где-то на полгода, точно и нельзя было сказать, где оно закончится. В Петербург он возвращаться не собирался.
Москва встретила его ночными огнями и ими же проводила. Из иллюминатора самолёта она высветилась огромной светящейся картой. Оранжевыми и жёлтыми огнями на чёрном ночном фоне. Многомиллионный город. В центре – точкой Красная площадь. Мельком вспомнил: где-то внутри этих линий существовала Лена. Теперь это казалось чем-то далёким, почти нереальным, будто никогда не происходившим с ним. С удивлением он отметил, что даже события последних дней, казалось бы совсем свежие, недавние, таяли в памяти, как дым затухающего костра. Он пробовал подумать о Тоне, но воспоминание померкло, и сколько он ни пытался вызвать в себе чувство удовлетворения, которое он испытал всего два дня назад, но от него уже ничего не осталось, как и от Тони, как и от квартиры, где они провели время вместе, – все эти воспоминания казались совсем чужими. Когда она ушла оттуда, он даже не предложил заказать ей такси, а она не просила. Он поцеловал её на прощание и знал, что это их последний поцелуй надолго, может, навсегда. Она отвечала ему, улыбаясь застенчиво, но ничего не шевельнулось у него внутри, кроме мысли, что она ещё не знала. Ещё не знала, что это всё. Вечером прислала ему картинку с птичкой, а он ей – улыбающийся смайлик. Больше она не писала. И он тоже.
А теперь он покинул Петербург, не в силах отделаться от ощущения, что перевернул страницу, дочитал историю до конца и закрыл эту книгу. То, что было, больше не имело значения.
Да и Москва тоже не имела значения – лишь перевалочный пункт. Четыре часа до следующего рейса он провёл в зале ожидания. На паспортном контроле его обслуживала хрупкая брюнетка в красной форме – идеальная, как с картинки. Он смотрел ей в глаза и улыбался, как он знал, своей самой скромной улыбкой, которая располагала к нему даже тех, кто сначала и не думал обращать на него внимание: не улыбка, а медленно действующий яд, эффект от которого наступает далеко не сразу, но когда наступает, то уже слишком поздно, и от него нет противоядия. Брюнетка (впрочем, ей повезло: он уедет раньше, чем она получит смертельную дозу) отвечала ему с улыбкой, лишённой выражения:
– Какой у вас финальный пункт назначения?
– Кейптаун, ЮАР.
– У вас есть вид на жительство, гражданство, разрешение на въезд в страну?
– Да, – сказал он: с американским паспортом разрешение не требовалось.
Она уточнила ещё раз и что-то добавила про ограничения на въезд. Он не понял и не придал значения. Он слышал, что какие-то страны вслед за Китаем ограничивали доступ на свою территорию из-за набирающей обороты пандемии, но не сомневался, что его это не касалось. Если и были какие-то плюсы у обладания американским паспортом, то они, в частности, заключались в том, что в большинстве случаев визы ему были не нужны и он не испытывал на себе проблем, которые преследовали граждан других, менее развитых стран.
– Всё в порядке, – повторил он, – у меня есть все разрешения.
Девушка кивнула и поставила штамп.
– Счастливого полёта!
Уже сидя в салоне и собираясь отключить телефон, он увидел, что Сэм вышел онлайн. В последние пару дней они почти не общались. Он несколько раз писал ему, но Сэм обещал перезвонить и не перезванивал. Только обменялись парой сообщений, что из-за пандемии на пике сезона приостановили все игры. Оба были в шоке. Джеймс не мог поверить, что это возможно. Все игры? Бред какой-то. Они же не в Китае. Впрочем, лучше бы Сэм написал, как там обстояли дела с проверками и удалось ли договориться с админами на сайте? Джеймс вдруг подумал, что тот никогда раньше не пропадал и всегда находил время, чтобы отписаться, хотя бы коротко. Перед глазами вдруг возникла картина, что Сэм сидит в своей квартире в Плайя-дель-Кармен, а рядом Кейти. Которая хотела его кинуть. Как там Тоня сказала: слить его налоговой службе? «Я в самолёте. Как дела с нашим вопросом? Через два часа буду во Франкфурте и свяжусь с тобой», – написал он и выключил телефон.
Самолёт взлетел в ночь. Сейчас бы выпить «Занекс», чтобы ни о чём не думать, – спать не хотелось, – но рейс слишком короткий. Все его ритмы давно сбились, сделав ночь самым ресурсным временем. Неприятно першило в горле. Так бывает в начале простуды. Не помешал бы ментоловый леденец – может, завалялся у него в чемодане, но тот сдан в багаж. Надо будет во Франкфурте купить упаковку витамина С.
Он откинулся в кресле, надел наушники и включил музыку. Ему повезло: оба места рядом с ним были свободны, и он даже не обратил внимания на то, что самолёт практически пуст.
Где-то то там, в тёмном небе по пути из России в Германию что-то изменилось. Кто-то переключил невидимые каналы, подменил флэшки, убрал одни декорации и принёс другие, совершил прочие непонятные скрытные действия, чтобы перекроить его реальность. Всего за какие-то два часа – они долетели даже быстрее из-за попутного ветра – всё стало другим, странным, расплывчатым. Только он не сразу это понял. Даже неожиданно пустынный аэропорт во Франкфурте не смутил его, не заставил сразу заподозрить что-то неладное, оглядеться, присмотреться. Единственными пассажирами были немногочисленные люди с его собственного рейса, но он не придал этому значения – они прилетели ближе к ночи, конечно, в это время рейсов меньше. Горло совсем раззуделось – больно глотать.
Больше всего его волновало сообщение от Сэма, которое он получил по прилёте: «Джеймс, возможно, это прозвучит неожиданно, хотя, с другой стороны, мы столько об этом говорили. Я решил принять предложение Мэтта. Буду работать дальше с ним. Я уважаю твоё решение не идти в это партнёрство, но считаю, что это ошибка. Так будет лучше для нас. Для меня – точно. Во всяком случае, предложение Мэтта открыто – и он всегда будет рад, если ты присоединишься. Я долго об этом думал и давно уже хотел поговорить с тобой на эту тему. Не хотел бросать тебя в середине сезона. Но сейчас из-за этой пандемии весь сезон полетел к чёрту, и я понял, что время пришло. Наши с тобой вопросы все закрою, так что не беспокойся. Ничего личного, чувак. Я тебя уважаю. Ты крут – мне повезло с тобой работать».
Одновременно в почту упало сообщение из банка: «В связи с подозрительными операциями на счетах мы временно заморозили действие ваших карт и проводим сейчас внутреннее расследование. В случае вопросов вы можете…»
Чёрт.
Связь не подключалась, и он не мог позвонить Сэму. Звонить в банк не было смысла – это минут на тридцать разговора с автоответчиком, пока он не достучится до хоть кого-то живого, если достучится. Интернет не грузился, и личный кабинет подвисал белым пятном с мигающими в вечном ожидании тремя точками.
Он задержался в длинном переходе у огромного окна, за которым стояли на приколе белеющие на фоне черноты ночи самолёты. Никто его не подгонял, не беспокоил, и он в какой-то момент, оглянувшись по сторонам, увидел, что стоит совершенно один в длинном коридоре. Он решил дойти до центрального холла – может, там связь лучше.
Как же некстати, думал он. Джеймс рассчитывал на Сэма. Всегда подспудно знал, что тот может уйти, но не ожидал, что это произойдёт так резко. Как оказалось, тот давно уже об этом думал. А ведь тогда в последнем разговоре он замялся, когда Джеймс спросил его про Мэтта. Получается, он тогда уже всё решил! Ну что ж. Джеймс судорожно размышлял. Это означало, что он теряет всю сеть подставных игроков – все они были люди Сэма. В свете отмены игр, возможно, это не так страшно, но в перспективе нужны будут новые люди и надо будет срочно выстраивать новую сеть. А что у него есть на этот счёт? Ответ возник сразу: Эстебан. Джеймс поморщился. Этот клоун был последний, с кем он хотел бы иметь дело, но пока выбирать не приходилось. Ну что ж. Хоть что-то.
Джеймса это раздражало. Ведь всё складывалось довольно неплохо. А тут ещё заблокированная карта! Это тоже напрягало, но чуть меньше – возможно, в банке увидели, что транзакции прошли в Москве, и это вызвало подозрение, хотя он уже несколько месяцев сидел в России. Чего тут странного? Москва – столица России. Что им могло не понравиться? Чёрт. У Сэма был доступ к части его счетов, подумал вдруг Джеймс. И опять перед ним всплыло лицо Кейти. Её улыбка, которая виделась ему такой сексуальной в Таиланде, сейчас вдруг показалась хищной. Он понял, что не знает и не может доподлинно знать, правда ли то, что говорит Сэм, или он ведёт какую-то свою скрытую игру. Сэм был занудой и нытиком, но дураком он точно не был. А то, что ему сказала Тоня, – это правда? Он видел её милой идеалисткой и не по возрасту наивной, но так ли это было? А вдруг она тоже играла с ним в какую-то игру. Кто мог поручиться, правда ли то, что она сказала ему про Кейти и что та планировала его кинуть? Джеймс чувствовал, что сейчас надо быть начеку. Ещё эта проверка их счетов. Он полностью доверял Сэму вести это дело, но в итоге получалось, что на самом деле он не знал, что происходит, и правда ли то, что говорит Сэм. А если дело было не в подставных игроках? Что, если выйти хотели именно на него? Если его отследят через их мнимые счета? Невозможно, да и зачем, думал он, но уже не так уверенно.
Джеймс нигде не светился. Он делал новые адреса электронной почты, пользовался временными вариантами, переименовывал старые, открывал и закрывал счета, менял их номера. Его имени уже давно не было нигде. Он уже сто лет как был заблокирован на всех сайтах, и к нему не вели никакие концы. Но блокировка счетов и все эти проверки были не на руку, особенно с учётом приостановки игр и возможного карантина в Америке и Европе. Его это мало волновало, потому что он не собирался ни в Америку, ни в Европу, где в Италии наблюдался взрывной рост случаев заболевания, ни уж точно в Китай, где уже больше месяца жители Ухани сидели взаперти. Эти бредни его мало интересовали. А вот то, что игр не будет, и заработка, соответственно, тоже, и что Сэм, похоже, лишал его всех аккаунтов, – да. С другой стороны, такой форс-мажор – это возможность сделать перерыв. Раз всё так неопределённо, надо было отпустить нити и посмотреть, какие неожиданные варианты может подкинуть эта реальность. Тем временем можно съездить на дальнее побережье в сторону Дурбана, остановиться там на пару дней. Интернет в тех местах был медленный, и работать там он не мог, но раз сейчас это неважно, то возможность провести пару дней в саванне, исследовать местность показалась ему отличной идеей в текущих обстоятельствах. Но это потом. Сейчас нужно связаться с Сэмом и выйти на Майкла, его менеджера в банке…
Он забыл о своих мыслях, когда понял, что его рейса нет на табло. Наверное, ещё рано, решил он, но его насторожила надпись напротив других рейсов: «Отменён». Все ближайшие рейсы, указанные на табло, были отменены. Только сейчас он заметил, что аэропорт неожиданно пуст, даже многие стойки авиакомпаний были закрыты, что показалось ему совсем странным. Он направился в сторону информационной стойки.
Девушка смотрела в системе, но ничего не находила. Его рейса не было. Посмотрите ещё, настаивал он, у него есть подтверждение – и он открывал его на телефоне. Девушка кивала, пробовала снова, кому-то звонила. Была ночь. Без толку. Подошёл сменщик. Они вместе углубились в изучение системы, а потом лица их осветились радостью наконец обнаруженной важной детали, но только в том, что они сообщили Джеймсу, ничего радостного не было. Его рейс тоже был отменён. Южная Африка прекратила международное авиасообщение.
– Но у меня есть билет.
Они смотрели сочувственно. Пандемия. Локдаун. Что ему делать? Раз у него есть американский паспорт, он может вернуться в США. Но он не собирается в США – у него билет до Кейптауна, и потом запланирован Мадагаскар, Австралия, Таиланд!
Выражение их лиц не менялось. Он вдруг почувствовал, что очень устал и заболевает, что всё складывалось неопределённо, и хотя он привык к неопределённости, в этот момент её накопилось больше, чем он готов был воспринимать.
– Что вы предлагаете?
– Вам надо обратиться в вашу авиакомпанию.
– А багаж?
– Вам надо обратиться в вашу авиакомпанию.
У него вдруг разболелась голова, захотелось исчезнуть, раствориться, заснуть и проснуться в гостинице в Кейптауне или хотя бы дома в Петербурге. Но дома уже не было. Он один. Застрял среди миров, стран, континентов в этом пустом холодном ночном аэропорте, без вещей, без направления. Его счета заблокированы, его работа встала на паузу, ему некуда ехать, и никто его нигде не ждёт. Горло совсем не давало ему покоя. Боль и жжение, спускаясь по трахее, захватывали бронхи, прорастали в лёгкие. Неожиданно засвербило сильнее, и он закашлялся. Девушки за стойкой посмотрели на него тревожно: сэр, с вами всё в порядке? Он кивнул, отошёл к ряду пустых кресел, сел, провёл рукой по лбу, и ему показалось, что тот горит. Хотелось есть, пить, спать, забиться под одеяло и закрыть глаза.
Кое-как он нашёл представителя компании и, словно ничего не знал, предпринял ещё одну попытку убедить отправить его далее по маршруту следования, но снова услышал те же слова. Локдаун. Пандемия. Страны закрывают международное сообщение одна за другой. Вы можете вернуться в страну своего гражданства. Да чёрт возьми, он не собирался возвращаться в страну его гражданства! Если так, то он хочет вернуться в Россию. Почему вообще вы не сообщили, что рейс отменён, ещё в аэропорту? Вы обязаны были. Он свяжется с американским консульством… Вы не имеете права! Сэр, не волнуйтесь, сейчас мы постараемся всё уладить. Форс-мажор… Ему казалось, что он проваливается в чёрную дыру. Он вспомнил, как накануне, за несколько дней до перелёта, ему приснился сон. Он стоял на неприступной отвесной скале, и ему надо было перебраться на другую скалу. Она возвышалась недалеко, почти рядом, но всё же расстояние между ними было такое, что было непонятно, дотянется или нет. Ему было страшно. Он не знал, получится ли у него прыгнуть и не упасть в бесконечную пустоту между ними. Ощущение из сна всплыло и затопило его. Он что-то ещё пытался уточнять у сотрудника авиакомпании. Мужчина держался спокойно, но его лицо и тело были пронизаны напряжением. Наконец он что-то выяснил. Сэр, в связи со сложившимися обстоятельствами мы хотим предложить разместить вас в гостинице до поиска ближайшего доступного рейса, но куда вы планируете направиться, в США?
Джеймс замолчал и сжал губы, словно таким образом пытался удержать внутри раздражение, которое хотело выплеснуться на человека перед ним. Сотрудник компании ни при чём – он пытается помочь ему. Несколько секунд они смотрели друг на друга.
– Я хочу вернуться в Россию, – сказал он наконец.
– У вас есть открытая виза?
– Да.
Сотрудник кивнул. Мы постараемся решить этот вопрос как можно скорее. Вот информация по вашему отелю. Оставьте контакты, и мы свяжемся с вами. А его багаж? Не волнуйтесь, сэр, мы доставим его вам в отель.
В «Клауд Отель», расположенный за самым дальним гейтом в транзитной зоне аэропорта, он вошёл, практически валясь с ног. Узенький, светлый номер. Аккуратно заправленная кровать вдоль окна, выходящего прямо на взлётное поле. За прозрачной конструкцией из стекла располагался туалет и душ. Он завалился в кровать и наконец подключился к интернету. Приступ кашля сотряс всё его тело так резко, словно через него пропустили ток.
Первым делом он написал Сэму: «Да, это действительно несколько неожиданно, но я уважаю твой выбор. Надо будет созвониться, чтобы обсудить детали – у нас ряд незакрытых вопросов. Поговорим чуть позже».
Он откинулся на подушки и закрыл глаза. Всё вдруг давалось с таким трудом, как будто он шёл по реке против течения. С каждой минутой всё меньше понимал, что происходит. Приходилось прорываться через сознание, как через летящую ему в глаза метель. Лицо горело. Ему было жарко и холодно одновременно. Точно температура. Только этого сейчас не хватало. Что же за чёрт! Он провалился в густой, тяжёлый сон.
Ему снилось, что он ходит по коридорам аэропорта, всё время по кругу. Идёт-идёт, а потом возвращается в одно и то же место. И ощущение движения вдруг сменяется чувством настороженности, недоверчивости. Словно какой-то обман, вокруг него – фикция, и ему кажется, что он идёт вперёд и вот-вот прибудет в нужный ему пункт назначения, только чтобы в очередной раз оказаться там же, где он и был, и осознать, что не сдвинулся с места. Потом картинка менялась, и вот он уже видел Олю, которая сидит на краю кровати, откинувшись назад и опираясь на руки. «Так езжай в Таиланд, что тебе? Она тебя там ждёт, и я подожду», – говорит она ему, и в этот момент он понимает, не видит, но понимает, что в комнате есть ещё кто-то, и это Тоня, и он начинает оглушительно смеяться, и ему так весело, как не было давно. Но тут же он слышит окрик: «Джеймс Рихтер!» Это голос матери. И ему вдруг шесть лет, и он в своей комнате, и его накрывает ощущение такой безысходности и отчаяния, словно он хотел вырваться, надеялся никогда здесь больше не оказаться, был уверен, что никогда, и вот он снова здесь, и выхода нет, и впереди ещё много лет, прежде чем он сумеет вырваться, и он никак не может на это повлиять, никак. В руках его нет никаких ниточек контроля за жизнью…
Он проснулся. Сознание возвращалось к нему. Он чувствовал, что уже не спит, но словно всё ещё спал. Он мог управлять своими мыслями, мог думать самостоятельно, но тело его как будто спало, как и те зоны мозга, которые управляли им, поэтому, хотя сознание и бодрствовало, он не мог пошевелиться. Словно одной ногой по-прежнему был во сне и не мог из него выйти.
– Джеймс! Джеймс Рихтер!
Он встаёт с пола и идёт по комнате. Спотыкается о пожарную машину. Выдвижная лесенка снова отламывается. Он поднимает её и пытается вставить в пазы. Это проще простого, но почему-то сейчас у него не получается. Он возится с этой машиной, не обращая ни на что внимания.
Открывается дверь, и на пороге появляется мать. Она одета в бежевое платье, затянутое поясом, под которым заметен уже изрядно округлившийся живот. На голове широкополая шляпа, а на шею небрежно накинут разноцветный шарф – единственное яркое пятно во всём облике. Она очень похожа на героиню из сериала, который она смотрит по вечерам. Сериал невыносимо скучный, Джеймс понять не может, что там смотреть. Какие-то люди постоянно разговаривают, и на фоне время от времени звучит тревожная музыка. Каждый раз сердце у Джеймса замирает, и он смотрит на экран. На экране близко-близко показывают лицо кого-то из героев, и лицо у него обычно такое, как будто он увидел Фредди Крюгера. Джеймсу кажется, что сейчас-то на экране появится Фредди Крюгер и наконец-то станет интересно, что-то произойдёт. Может, этого седовласого дядьку, на которого скучно смотреть, покромсают на части или Фредди будет гоняться за его красивой дочерью, похожей на фею. Но Фредди никогда не появляется. Всё, как всегда, заканчивается одними разговорами. И лицами, которые снова и снова показывают очень близко. Джеймсу хочется смеяться. Ничего же страшного не происходит! Чего они все так испуганы и выглядят как идиоты? Как идиоты. Это дядя их так назвал, когда заехал к ним однажды. Мать снова сидела перед телевизором, а он посмотрел и сказал: «Опять эти идиоты. Кэтрин, сколько можно забивать себе этим мозги?»
Джеймсу кажется, что мать знает что-то, чего не знает он. Может, Фредди появляется, когда Джеймс выходит из комнаты, и они специально ждут, пока он уйдёт, чтобы началось самое интересное. Поэтому он подолгу ждёт. Сидит на диване или на полу, разложив свои машинки и карточки с бейсбольными игроками. Изредка поглядывает на экран, когда там появляется белобрысая дочь седовласого старика, или её подруга, или старшая сестра. Все актрисы там очень красивые, и ему приятно смотреть на них. И мать вполне могла бы быть там, среди них. Она тоже на них похожа, очень красивая. Иногда он разглядывает её лицо, но она не смотрит на него, а только в экран. Иногда ему кажется, что она и в экран не смотрит, а просто сидит, как очень большая кукла, уставившись куда-то вперёд, в пустоту перед собой, где ничего нет. Во время рекламы переводит на него взгляд и словно с удивлением видит, что рядом сидит Джеймс. Несколько мгновений она смотрит на него так, словно она его вообще не знает. Кто этот мальчик, который сидит тут у её ног? В эти мгновения ему становится страшно. Почему она не узнаёт его? Может, его и не должно быть здесь? И это не его мама, и не его дом. Он случайно оказался здесь, а на самом деле у него нет семьи. Он чужой. Это всё слишком страшно.
– Мама, – он готов заплакать.
Глаза её оживают, и вот она уже видит его – это заметно в её взгляде, который фокусируется на нём, как на маленькой точке, как на каком-то насекомом. Иногда он так и чувствует себя, как какая-то назойливая муха, на которую вдруг обратили внимание.
– Джеймс, тебе не пора ли уже спать?
– Но ещё же только семь вечера!
– Скоро придёт отец – иди в свою комнату.
– Но я хочу здесь играть.
– Где пульт от телевизора? Куда ты положил пульт от телевизора?
Он никуда не клал пульт от телевизора. Тот всегда лежит на одном и том же месте, но он поднимается, приносит его матери. Она не смотрит на него, переключает каналы.
Это воспоминание проносится перед ним в мгновенья, пока нарядная мать, которая идти на воскресную службу, заходит в его комнату.
– Джеймс Рихтер! Долго нам всем тебя ждать? И что это такое?!
Она осматривает его. На лице возмущение. Он стоит в своих обычных брючках. Только верх у него от нового костюмчика, купленного специально для походов в церковь. Под пиджак надо надевать шорты, а под них – ещё и гольфы. Всё это выглядит очень глупо. В гольфах вообще никто не ходит – только девчонки. Кто носит гольфы? Ещё и с глупыми шортами. Он не хочет выглядеть как дурак, поэтому надел обычные брюки.
Но мать требует, чтобы он тут же переодел брюки и надел костюм как надо. Она смотрит так, что он понимает – спорить и плакать бесполезно. Каждый раз, когда речь заходит о походах в церковь, в гости, на обед с её подругами и их детьми, она и слушать ничего не хочет. Он должен одеться так, как ему сказали. Когда он однажды воспротивился, не захотел надевать глупую почти девчоночью кофту и решил, что никуда не двинется, она просто заперла его одного в его комнате и ушла. Он попытался открыть дверь, но у него не вышло. И он сидел один среди своих игрушек. В отчаянии он подошёл к окну, но было слишком высоко. Карниза почти не было, однажды он слышал, как один мальчишка так сорвался, пытаясь перелезть из своей комнаты в другую. Это было в соседнем квартале. Он знал этого мальчишку. Тот был старше года на три. Он был смелый и какой-то бесстрашный, задиристый. Он полез. Нога соскочила. Он упал. Со второго этажа. Не очень-то высокого, но упал как-то неудачно. Именно в этом месте под окнами почему-то стоял испачканный маслом автомобильный двигатель, который его отец вытащил из машины и разбирал. Они всем кварталом приходили смотреть, как тот работал. Их отцы никогда сами не разбирали двигатели. Если что – отдавали машину в мастерскую. А парень упал тогда прямо на этот двигатель – предмет зависти всех окрестных мальчишек – и повредился. Что-то с позвоночником случилось. Джеймс толком не понимал. Просто знал, что он сломал себе что-то. Позвонок, может. И потом он больше не двигался, и его возили в инвалидной коляске, а он сидел, чуть свесив голову набок, и всё время молчал. Когда его провозили мимо Джеймса и стайки мальчишек на улице, он смотрел не на них, а перед собой, но казалось, словно на них, и все замирали, переставали делать то, что делали, или говорить, о чём говорили, и смотрели на него. И словно он хотел им что-то сказать и не мог. А потом он вообще пропал. Джеймс как-то шёл мимо их дома, и его отец как раз открывал гараж. Джеймс увидел, что коляска стоит пустая у них в гараже. А ещё через некоторое время они переехали. Дом остался стоять пустой с вывеской «На продажу» перед ним. Он долго не продавался, и только спустя месяцы в него въехала пожилая пара, и Джеймс перестал замечать этот дом.
Но когда он стоял запертый у себя в комнате перед окном, он так отчётливо вдруг вспомнил этого мальчика, увидел себя, как он лезет из окна, как его нога случайно соскальзывает… Он знал, что никуда не полезет. И он сел на кровать и заплакал от злости и обиды. А потом ему захотелось писать. Он долго терпел, подходил к двери, прислушивался, не придёт ли кто, не выпустит его наконец, но из-за двери не раздавалось ни шороха. Внизу тянуло всё сильнее, он хватал себя рукой и тянул, давил, пытаясь хоть как-то ослабить напряжение. А потом стало больно, и он всё терпел. Ну неужели никто не вернётся и не выпустит его?! Но никто не приходил. Ничего не оставалось. Он судорожно осматривал комнату в поисках чего-то подходящего. Теперь он жалел, что у него в комнате не было цветов, как в зале внизу, с большими горшками. У него не было ничего подходящего. Картонные коробки из-под обуви не подходили. Ботинки? Окно? И тогда он вдруг подумал о большой пластиковой коробке, где были сложены все игрушки, аккуратно лежали стопки карточек с игроками, бейсбольный мяч и перчатка, пара комиксов – все его мальчишеские ценности. Он смотрел на это несколько мгновений, но боль внизу становилась невыносимой. Вытряхнул всё из коробки и помочился туда. Моча гулко ударялась о пластик. От неё шёл лёгкий пар, и она пахла этим особым запахом, которым пахнет моча в первые несколько мгновений и который очень быстро потом превращается в едкий и непереносимый. После он лежал на кровати и некоторое время ни о чём не думал. На полу полный бардак – свалка из любимых игрушек и прочих ценностей, никому не нужная, брошенная. И внутри чувство какой-то непоправимости. Что-то, что уже никак после этой минуты нельзя изменить и отыграть назад, словно навечно закрывшее ему путь обратно. Джеймсу стало очень жалко себя, и он расплакался. Совсем один, запертый в комнате с разбросанными по полу игрушками и с коробкой с мочой. И никто не мог его спасти.
Наверное, он тогда заснул. Кто-то тряс его за плечо, и после сна ему было тепло и хорошо, а потом сознание начало постепенно возвращаться, и вдруг он вспомнил всё, и счастливое чувство от лёгкого утреннего пробуждения вдруг улетучилось. Не было никакого утреннего пробуждения. Был он один в запертой комнате. А теперь он был не один, и кто-то тряс его за плечо. Он сквозь сон что-то пробормотал и тут же услышал окрик матери: «Вы посмотрите на него! И спит как ни в чём не бывало! Что ты тут натворил? Безобразие какое. Немедленно вставай и всё убери!»
И он, ещё сонный, сел на кровати. Мать стояла перед ним и смотрела на него так, как смотрят на огромного паука, свившего паутину прямо в доме. Или как на таракана, бегущего по чистому полу аккуратной кухни. И он показался себе таким же отвратительным.
– Весь мятый и грязный. Кто теперь должен за тобой всё гладить? Неряха! И что это за ужасный запах?
Она обернулась, схватила плюшевого попугая, принюхалась. Потянула к себе пластиковую коробку. Он не успел ничего сказать. Пластиковый короб чуть накренился, и оттуда разлетелись брызги…
– Это ещё что такое? – она посмотрела в коробку, секунду не понимая, а потом её передёрнуло. – Что-о-о?!
– Ты меня заперла! – крикнул он.
Но ей было всё равно.
– Какая гадость! Какую гадость ты здесь натворил! Мерзкий мальчишка!
Она рывком сдёрнула его за плечо с кровати и толкнула к коробке.
Он стоял, не оглядываясь на неё, не глядя никуда, ни на коробку, ни себе под ноги. Глаза постепенно застилали слёзы. И он испытывал непонятную смесь жалости к себе, отчаяния, и злости. Ему хотелось повернуться к ней и ударить её. Она же сама его закрыла! Он не сделал ничего плохого, а она заперла, специально, чтобы ему было плохо, как будто он сделал что-то плохое, а он ничего не сделал – просто отказался надевать этот свитер. Разве это было так плохо? Что такого? Почему его заперли за это в комнате?
– Я ничего плохого не сделал.
– Ты не слушался маму, и это достаточное правонарушение для такого маленького мальчика. Был бы ты побольше, тебе ой как бы не поздоровилось!
И это воспоминание сливается с воспоминанием о воскресном утре…
И вот мать снова в комнате. В бежевом костюме, шляпе и шарфе. И ему ничего не оставалось, как подчиниться. Он не хотел, чтобы его снова заперли в комнате одного.
Мать подошла, взяла из его рук машинку и отложила в сторону. Она не заметила даже, как лесенка опять выпала из своих пазов, она больше была занята, разглядывая Джеймса. Смахнула с маленького лацкана пылинку. Кажется, вид сына наконец удовлетворил её.
Они спустились вниз. Там их ждал отец. До церкви доехали на машине, долго парковались. Мимо шли взрослые. Несколько детей шли за родителями.
В церкви все расселись по скамейкам. Рядом с Джеймсом сел его дядя. Мать – с другой стороны, а дальше отец. Когда все наконец заняли свои места, наступила тишина. Священник раскладывал Евангелие на пюпитре. Все замерли в ожидании, в тишине вдруг раздался его громкий детский голос: «Я не понимаю, почему все пришли как хотят, а меня одели как придурка?»
Он почувствовал, как вздрогнула мать, напряглись шеи кумушек, сидевших перед ним. А его дядя вдруг рассмеялся и толкнул его в бок. «Веди себя прилично», – сдерживая смех, сказал он.
Мать ничего не сказала.
Дома его наказали. На всю неделю запретили ходить гулять. Но он больше не чувствовал ни жалости к себе, ни отчаяния. Спокойное и удивительное удовлетворение. Больше никто и никогда его не обидит, не воспользуется тем, что он маленький. Даже мать. Он нашёл её ниточку.
Снова судорожный кашель. Что за бред лезет в голову? Он открыл глаза. На часах – пять вечера. Он что, проспал семнадцать часов? Шесть пропущенных звонков на телефоне. Три сообщения. Голова разламывается. Хочется есть, и совершенно нет сил, чтобы встать. Потянулся к прикроватному столику, взял бутылку с водой – единственное, что успел купить накануне в аэропорту. Голова горит. Горло разрывается от боли. Грудь заложена. Он несколько раз пытался сдерживать позывы к кашлю, но от этого неизбежный следующий приступ казался ещё сильнее.
Прочитал полученное сообщение, понял, что пропустил обратный рейс, на который его хотели разместить. Надо было где-то поесть, но он не мог встать, и только мучительный зов мочевого пузыря заставил его всё же подняться с кровати и дойти до ванной. В зеркале на него смотрело осунувшееся, измождённое лицо. Взлохмаченные волосы, пробивающаяся щетина. Синяки под глазами. Он выглядел как престарелый, помятый жизнью алкоголик. Даже грудь как будто впала. Да что это?.. Умылся. Хотел залезть в душ и не смог. Ощущал себя отвратительным, грязным, больным. И вдруг стало страшно: что, если это что-то непоправимое? Ужас охватил его – так будет теперь всегда. Что-то поломалось, и он не выберется. Удача оставила его. Он один, и никому не нужен. Больной, может, умирающий – кто знает, что с ним. Он не следил за распространением новой заразы, пришедшей из Китая, но теперь что, если это оно? Может, сейчас он сляжет здесь, и никто не придёт к нему ни проведать, ни справиться о том, где он и что с ним, и он сгинет в этом лимбо…
Он резко оборвал себя и поток безнадёжных мыслей. Хватит, чёрт. Хватит. Нечего себя жалеть. Он ходит. Всё понимает. Чувствует себя отвратительно, но в сознании, хотя и в нестройном, но это неважно.
За окном опускалось закатное солнце, уже частично спрятавшись за здания аэропорта. На приколе стояло несколько самолётов. Движения не было. Словно всё вымерло. А вдруг и правда всё вымерло? Он быстро полистал ленты в телефоне, но глазам было тяжело сфокусироваться. Желудок сводило от голода, а тело от кашля. Он с трудом дышал.
Надо добраться до какой-то точки, где он сможет спокойно поесть, разобраться с тем, что происходит, и решить, как быть дальше. В ЮАР нельзя. В Штаты он ехать отказался. На секунду Джеймс задумался, что, может, надо вернуться домой, в Сиэтл, быть поближе к сестре, родным, чтобы, если что… хотя бы кто-то… рядом… От этой мысли его окатило таким резким чувством отвращения, что он понял, что нет, ни за что, в Штаты он ни ногой… Таиланд, Вьетнам? Азия казалась закрытой для него сейчас. Он ещё раз убедился, что выход один – возвращаться в Россию.
Несмотря на слабость во всём теле, он кое-как заставил себя встать, пойти в душ – маленькая радость оттого, что у него нашлось место, где спать, и был этот душ. Под напором горячей воды он ощущал, как смывает с себя, грязь, усталость, болезнь. Стало чуть лучше. Хотя бы он больше не вонял и не чувствовал на теле и волосах сальной пыли и пота.
Одеться пришлось во вчерашнее. Хорошо хоть у него была с собой смена белья, футболка и носки – он знал, что из себя представляют длинные перелёты, хотя такого поворота, конечно, не ожидал. Надо бы найти маску – чёрт знает, что с ним. В России перед отъездом маску было не купить, да он особо и не задумывался над этим. Не верил в эти маски. Да и вся эта нагнетаемая некоторыми пандемическая истерия казался ему не более чем бредом. Но вот только сейчас из-за этого бреда он застрял во франкфуртском аэропорту, и было не очень понятно, когда он отсюда выберется. Рейс в Россию он пропустил. Когда был следующий – неясно, но, может, ему повезёт ещё договориться и он всё-таки попадёт в Кейптаун.
Терминал аэропорта был почти так же пуст, как и накануне, когда он прилетел. Отдельные люди сидели, рассеянные по всему пространству. Магазины и кафе закрыты. Он шёл и не был уверен, что ему удастся где-то поесть. Никого из служащих не было видно. Джеймс спросил у девушки, которая мыла полы в одном из закрытых кафе, можно ли где-то поесть. Она сказала, что почти все пищевые точки закрываются в шесть вечера, но около центральной информационной стойки есть пекарня. Она вроде бы работает часов до девяти. Джеймс направился дальше по длинному безлюдному коридору. Иногда его сотрясал кашель. Отдельные люди в зоне ожидания отрывали глаза от своих телефонов и планшетов и внимательно смотрели на него.
Приближаясь к центральной точке терминала, он увидел наконец скопление людей и движение. У стойки информации собралась огромная очередь, и со всех сторон к ней подходили люди. Видимо, почти все, кто был в терминале, собрались здесь. Он встал в конец, прождал минут десять, но очередь не сдвинулась с места. Тогда он сказал занявшему за ним очередь высокому африканцу в деловом костюме, с компактным чемоданчиком на колёсах, лэптопом и плащом в руках, что ненадолго отлучится.
Он подошёл к двум американкам, которые разговаривали в очереди. Они почти приблизились к заветной цели – перед ними было всего человек восемь-десять.
– Извините, не подскажете, как долго вы ждали в очереди?
Они приветливо обернулись на него.
– О, очень долго. Скоро два часа, и всё так медленно! За стойку пришёл дополнительный сотрудник, но это не сильно помогло.
Джеймс поблагодарил их и отошёл. Два часа! Он не выстоит столько.
Решил сначала что-то поесть и зайти в аптеку. Провизор посмотрел на него подозрительно – вид у него, судя по всему, был совсем неважный, – но без расспросов выдал и парацетамол, и витамин С. Там же Джеймс купил и упаковку масок. Надевать не стал, но пусть будут на всякий случай.
На весь терминал действительно работала только одна пекарня. И около неё собралась очередь. Впрочем, она была не слишком большая и хотя бы двигалась. Он купил себе воды, кофе – кофе он не любил, но показалось, что сейчас один из тех случаев, когда ему не помешает чуть взбодриться, – и кусок пиццы. Ничего особенного больше и не было. Остальная еда представляла собой сплошь сладости, выпечку и пару совсем уж неаппетитного вида бутербродов.
Джеймс уселся у окна, подальше от остальных людей, но удерживая в поле зрения очередь к информационной стойке. На табло перед ним напротив большинства рейсов всё так же стояло «Отменён».
Развёл витамин С, тут же выпил и начал есть похожую на резину пиццу, у которой не было вкуса. Вот это да. Надо же было так простудиться. Потом сидел и долго смотрел в окно.
А ведь Сэм его кинул. Давно знал, что свалит, и молчал. И ещё неизвестно, не замешана ли в этом Кейти. Кто бы мог подумать, что она окажется такой сукой. И он подумал о том, что при этом он всё равно не отказался, если бы добрался до неё, тр…хнуть её ещё разок, но уже с полным осознанием того, что она из себя представляет. Без сожалений, без ожиданий.
Он снова закашлялся и увидел, как мусульманского вида семья – женщина со взрослой девочкой, наверное дочерью, и двумя мальчиками – передумала садиться вблизи от него, а пошла на дальний ряд кресел.
После еды и витамина С туман в голове чуть прояснился. Он почувствовал себя почти бодро, выпил таблетку парацетамола и подумал, что, может, зря паникует. Надо было решать свои вопросы. Некоторое время подумав, он написал Эстебану. Как у того дела, как ситуация с игроками после отмены игр.
За всё это время высокий африканец в очереди сдвинулся от силы метров на десять. Джеймс снова подошёл к очереди и попробовал пробить свой билет через электронный терминал, но тот зависал, выдавал ошибку и предлагал обратиться в информационную службу. Джеймс понял, что всё бесполезно, и решил вернуться в отель.
Крохотный номер уже не казался чужим, стал как будто родным. Это ощущение вдруг напрягло его: что, если здесь придётся остаться надолго?
Он завалился на кровать и уставился за окно, на пустое лётное поле. Если бы не текущие обстоятельства, в этом даже было бы что-то необычное. Он застрял в аэропорту, как герой одного старого фильма, и живёт на этом перепутье дорог. В отличие от героя фильма, у него были прекрасные условия, и, в общем-то, в любую минуту он мог забрать вещи и уехать в город. Разместиться во Франкфурте, переждать эту неопределённость. Какое-то животное чутьё останавливало его. Словно он знал, что если сейчас уедет из аэропорта, то какая-то дверь захлопнется перед ним, и он зависнет в ещё большей неопределённости. Надо было дождаться рейса.
Он проваливался в сон и снова выныривал из него. Действие лекарств заканчивалось, и кашель снова усилился. Температура поползла вверх.
Пикнул мобильный, и на нём высветилось сообщение. Эстебан.
«Дорогой Джеймс, – писал он, – я несказанно рад, что ты мне пишешь с таким доверием и вниманием. Благослови тебя Бог. Мы все не знаем, что происходит сейчас, в этот тревожный момент. Мои парни на связи, но работы нет, игры остановились, никто не знает, что будет завтра. Наступают последние времена, но мы верим в Божью милость и надеемся на лучшее. Буду рад помочь тебе, если нужно будет что-то предпринять. Я как раз задумался о поиске альтернативных вариантов. Со всем уважением, Эстебан».
Джеймс чуть не выругался и на мгновенье даже почувствовал прилив бодрости. И этот идиот – единственное, что у него сейчас было. Вот это печаль. Ну что ж…
Надо переключиться, думал он. Последние сутки выдались очень напряжёнными. Залез в Ютуб посмотреть пару роликов. Там всё было по-прежнему. Котики висли на шторах, сталкивали предметы, смешно бегали, спотыкались, падали. Появились комично-панические ролики о том, как в Америке его соотечественники скупают туалетную бумагу. Иногда даже ему было стыдно быть представителем этой великой нации.
Вдруг ни с того ни с сего подумал про Тоню. За последними проблемами он совсем позабыл о ней. От неё ничего не было слышно. Наверняка сейчас она уже что-то поняла. Может, увидела где-то, что он уехал, – он вывесил в Инстаграм[37] сториз из пустого аэропорта. Джеймс хотел зайти в её аккаунт, но поиск ничего не находил. Ну неужели… Он полез в другие соцсети, и её аккаунта или не было, или система сообщала, что владелец страницы ограничил ему доступ. Он попробовал зайти в мессенджеры и окончательно убедился, что он везде в блоке. Ну что ж. Ему было не впервой. Та же Тоня уже пыталась блокировать его. Как заблокировала, так и разблокирует.
Но его вдруг захлестнуло чувство разочарования и бессмысленности. Выхода нет. Нет выхода. А как же вся его жизнь, успехи и достижения, солнце Азии, скорость мысли, щелкающей статистические вероятности как орешки, девушки, разные, которые все его любили? Они же его любили. Хоть чуть-чуть. Хоть недолго, но любили, а он… Он не любил никого. Он всё ждал, что встретит ту, которая пробудит в нём это чувство. Какое оно? Как она его должна пробудить? Как это бывает у других людей? А она всё никак не появлялась, и каждая новая словно обманывала его, оказавшись обычной девчонкой. Он-то надеялся, что вот сейчас будет любовь. Столько разговоров об этом, столько фантазий. В них точно должно что-то быть. Хотя в последние годы он всё чаще и чаще думал, что ничего там нет, а люди себе что-то придумывают, и совсем не так уж неправа Американская психиатрическая ассоциация, включившая любовь в список психических заболеваний. Полно людей болеют этой болезнью, а он – нет. И что, надо страдать оттого, что он совершенно здоров и совсем не болен? Да ещё и хотеть заболеть этим? Потом мучиться?
Снова кашель.
Он закрыл глаза.
Как же так?
Его прекрасная жизнь. Он столько всего добился. Чувствовал, что подбирается к пику, к лучшему периоду своей жизни, когда совершит какой-то качественный скачок, что-то изменится, станет лучше. И вот он лежит тут один, никому не нужный, и единственный, кто ему отвечает, – идиот Эстебан.
Кашель. Кашель. Словно выворачивал наизнанку. Грудь сдавило, и она горела. Горло саднило. Одно хорошо – лежать в кровати не двигаясь. Так было немного легче. Порой казалось, что ему лучше, но стоило попробовать встать, болезнь обрушивалась на него со всей силой и кидала обратно.
Что, если его жизнь закончится сейчас, в этом крохотном гостиничном номере в транзитной зоне аэропорта? Он ничего не успел. «Нет! – Он тут же возразил себе. – Я – счастливый человек. – Я прожил интересную и свободную жизнь. Наслаждался ею и ни в чём себе не отказывал. Делал то, что хочу. Трудился и сам заработал себе право быть свободным. Ну и что, если я сделал это непривычным и не самым одобряемым в обществе способом? Пока все шли по дороге в обход, я нашёл лазейку и лазил через неё. Не тратил время на всю эту чушь и скуку повседневности, работу с девяти до шести, семью, обязательства перед родными, друзьями, работодателями, обществом. Подстройки и притирки. Вот это всё, что забирает радость от жизни, не даёт большинству людей радоваться каждому дню, делает двадцатишестилетних парней похожими на потрёпанных мужчин среднего возраста». Он не женился, не сидел с одной женщиной, с тоской поглядывая на неё и с жаждой – на других, чтобы потом в итоге всё-таки сбежать, оставив её и ребёнка. Даже Олег сбежал. Зачем женился? Зачем нужно было всё это начинать, зная, что ты не выдержишь, не сможешь так жить? Кому это нужно? Общество толкало к этому? Ну так надо было иметь свои мозги. Общество никак не поблагодарило бы его за то, что он ходил бы по струнке.
Общество может сколько угодно его осуждать за то, что он растратил свой талант. Что мог бы быть учёным, мог бы создать что-то полезное, сделать открытие, помогать людям. Опять! Всё для других, чтобы потом остаться ни с чем или, может, получить признание спустя многие годы, когда уже стар. И нафиг кому сдалось это признание, когда он уже старик! И даже не мог бы им в полной мере насладиться. А он взломал эту логику. Он получил всё сразу. Ну занимался бы своими исследованиями, сидел бы младшим лаборантом. Сейчас бы начался этот чёртов вирус, он заболел бы. И что? Что Джеймс сказал бы себе? Ничего не повидал бы, ничего не посмотрел бы, сидел бы, как паук в своём углу, погрязший в научном методе и сборе данных, которые потом бы оказались никому не нужны, потому что не подтверждали бы его гипотезу… А он пошёл в жизнь. Можно сказать, занимался полевыми исследованиями.
Но кто-то подлый предательски, не его голосом и с чужим лицом, которое он не мог разобрать, говорил ему тихо: ты мог бы сделать что-то ценное, хоть что-то. У тебя всё для этого было. Золотая голова, ясность и быстрота мысли, усидчивость, дисциплина. Мог бы сделать что-то великое или хотя бы внести вклад во что-то значимое, а остался только грязью из-под ногтей. Мелким самодовольным потребителем, который носился по миру и вкушал впечатления, а потом выс…рал их в прямом и переносном смысле, и это единственное, что ты дал миру. Свой навоз. И если сдохнешь сейчас, то тем и останешься – навозом, да и мелким неприятным воспоминанием в головах сотни людей.
Чей это был голос? Кто, чёрт возьми, посылал ему эти мерзкие мыслишки?! Он узнавал его и не мог узнать. Это… Это… Перед глазами всплыло лицо так похожее и не похожее на него. Бен Фредриксон? Почему он? Что он такого знал? Как тогда, годы назад в университете, у него было чувство, что этот человек знает что-то, чего не знает он. Какого чёрта? Где ты сейчас сам, Бен Фредриксон? Чем занимаешься? Сидишь в какой-нибудь второразрядной лаборатории? Что ты видел в жизни? Что ты видел в мире? А я видел.
Джеймс устал. Хотелось спать. Мозг уводил его в страну иллюзий. Устал злиться на себя и бояться. Ну, может, он мог бы провести свою жизнь лучше, полезнее, осмысленнее. Но он хотел быть счастливым сейчас и сразу, а не когда-нибудь потом. Никому нет до него дела, кроме себя самого, и он хотел сделать себя счастливым. Радоваться, а не сидеть в тоске, мечтая о лучшей жизни, которая наступит когда-нибудь…
А может, уже была? Когда он был счастлив по-настоящему? Он же был счастлив столько раз. Так много раз. Когда нёсся на скутере по прибрежной дороге, когда забирался в горы, когда влюблялся – столько раз, и каждый раз был счастлив, ну и что, что потом всё распадалось, но эти моменты счастья были.
А раньше? А до этого он был счастлив?
Однажды он пришёл в бар после особенно удачного выступления с докладом в университете. Он долго готовился, собирал данные, после доклада ему аплодировал весь зал, задавал вопросы, разгорелась оживлённая дискуссия, он отвечал удачно, остро, точно. Словно ему откуда-то сверху спускали идеальные примеры, подкидывали самые подходящие аналогии и ситуации, возражения для его оппонентов. После занятия слушатели ещё продолжали подходить к нему и расспрашивать, профессор пожал ему руку, сказал, что доклад настолько хорош, что он предлагал бы развивать тему дальше, обещал поспособствовать с публикациями, если Джеймс напишет пару статей. Это был успех, и он был счастлив. Хотелось отметить. Он зашёл в бар рядом с кампусом. Друзья должны были подойти чуть позже.
Он шутил с барменом и разглядывал, как солнечный луч освещает пол перед открытой дверью, пылинки роятся в воздухе, и с улицы ветер доносит весеннее тепло, в этих краях более похожее на предвкушение лета. Всё казалось ярким, подсвеченным, значимым, каждый предмет окружающей его реальности вдруг стал объёмнее, заметнее. Он смотрел вокруг и видел чью-то собаку в чёрных коротких крендельках шерсти, покорно сидящую рядом с распахнутой дверью и поджидающую хозяина, и солонку с перечницей перед ним, а рядом стопку красных салфеток на чёрной деревянной поверхности барной стойки. И всё это подсвечивает солнце, и они как будто уже не просто солонка, и перечница, и стопка салфеток, которые стоят тут всю жизнь и ничего особенного из себя не представляют, а какие-то особенные, словно специально выставленные здесь, как произведения искусства, и смотреть на них надо тоже по-особенному, не проскакивая взглядом, а всматриваясь, погружаясь в их присутствие так, словно они тебе пытаются что-то сказать. И бармен. Ник, кажется, его звали. Он здесь давно. Что Джеймс про него знал? Вот у него из-под футболки выглядывает татуировка и словно ползёт вверх по шее. Что там? Какие-то формы, иероглифы и змея. Поэтому-то он думал, что она ползёт вверх. Конечно же. И Ник работал там, чтобы оплатить учёбу. Его обучение растянулось уже на шесть лет, потому что ему никогда не хватало то денег, то времени, чтобы закончить всё и двинуться дальше. А может, он и не хотел двигаться дальше, думал Джеймс. И ему нравился этот бар. Нравилось работать барменом в обществе этой солонки, и перечницы, и стопки красных салфеток. Может, у него здесь какой-то свой мир, который Джеймс видел всегда только извне и сейчас вдруг обратил внимание. Может, всё, что ему нужно, это поглядывать иногда в приоткрытую дверь, откуда пробивается луч солнца, освещая пол перед входом, и ждать, кто туда войдёт в следующий раз, кто окажется в этом световом пятне.
И Джеймс, вдруг осенённый тайным знанием, тоже сидел, смотрел и ждал, кто же зайдёт в световое пятно. И заходили люди, и он чувствовал радость при виде каждого нового человека. Ему хотелось говорить с ними со всеми, рассказывать про доклад, обсуждать их жизни, мировые проблемы, рассказывать про то, как много на самом деле прекрасного в этом мире, и он тоже причастен к нему, и они все делают что-то важное. Каждый из них. И ещё важнее помнить об этом. И продолжать делать, чтобы всего этого становилось только больше.
Он разговорился с пожилым мужчиной, который зашёл выпить кофе. И потом к ним присоединились ещё новые люди. Пришли его друзья. Он увидел девчонку из общежития. Она пришла с подругами. Помахал ей. Они присоединились. И вот они все разговаривают. Им было хорошо, весело. И они были абсолютно счастливы.
Спустя годы он всё ещё помнил тот вечер. Почему он его вспоминал сейчас? Почему подумал о Бене Фредриксоне? Наверное, это был один из самых счастливых вечеров в его жизни. Ничего в нём не было особенного и ничего не произошло грандиозного, никаких великих событий и свершений. Просто он был счастлив. И люди вокруг относились к нему тепло, даже чужие, расспрашивали его, смеялись, похлопывали по плечу и вели себя так, словно были знакомы долгие годы, с детства, прошли вместе столько всего. Только те, кого он знал с детства, не были такими и не относились к нему с такой теплотой и уважением. И он не мог понять, почему вечер среди малознакомых людей был счастливее всех семейных рождественских посиделок за все годы его жизни и никогда ни одно семейное торжество не ощущалось вот так – легко, просто, тепло. Хотя вроде бы так и должно было быть.
С этими случайными чужими людьми он вдруг чувствовал себя на своём месте, собой, который достаточен, не обязан никому ничего доказывать, оправдываться, объясняться. Который не попадает мимо тем, не путается в правилах поведения, не делает ничего, что вызывает в окружающих возмущение, раздражение. Он был такой, как есть. И его принимали таким безусловно. В тот вечер он словно впервые ощутил, что не обязан ничего в себе менять, быть лучше, богаче, успешнее, красивее. Он может просто быть. Такой, какой он есть, умный или глупый, смешной или нелепый, расслабленный или напряжённый, успешный или неудачник, привлекательный или никому не нужный, интересный или скучный – любой. Главное, что он есть, и этого достаточно, и люди вокруг не дают ему никаких оценок, ничего от него не хотят, ни к чему его не призывают, ни за что его не хвалят и не порицают. Им всем просто нравится сейчас вместе. И Джеймс сидел, наслаждаясь собой, компанией, вечером, лучом солнца – тот постепенно выполз за дверь и дал дорогу вечеру с его приглушенным светом и мерцанием фонарей, солонкой и перечницей. Стопка красных салфеток уменьшалась, а потом подходил Ник и подкладывал ещё.
Они просидели так допоздна, к ним приходили новые и новые люди, кто-то уходил, они собирались вот-вот встать и пойти в клуб, но никак не могли разойтись. А когда пришло время закрываться и было уже начало третьего утра, Ник подсел к ним, и они сидели так ещё несколько часов, обсуждая всё подряд, и после те, кто остались, смотрели друг на друга так, словно они прошли вместе полжизни, прошли и радости, и войны и обрели такую крепкую связь, которую не разорвать никогда. Стали одной командой, связанные узами, что были сильнее родственных.
Они пошли встречать солнце. Куда-то на край города, кампуса, и по пути к ним присоединились ещё несколько поздних пташек. Никто не хотел спать. И даже старик-профессор шёл с ними, вышагивая бодро с чёрной в крендельках собачкой, потому что собачка оказалась его.
Джеймс помнил, что весь вечер он смешил одну из подруг своей соседки. Он даже не помнил, как её зовут, и ничего между ними не было, просто они шутили и шутили друг над другом, а кто-то им сказал, что если они так и дальше продолжат, то наверняка поженятся. Наверное, старик профессор это сказал. Он знал толк. И они улыбались друг другу. И он чувствовал себя влюблённым. После этого вечера ничего не произошло, она была в кампусе в гостях и уехала через день. Он проспал весь следующий день и пропустил её отъезд. Но в тот вечер он был влюблён и с удивлением думал: а ведь и вправду было бы странно, если бы они вдруг поженились. Он был счастлив и хотел, чтобы это не прекращалось.
Проснулся Джеймс поздно. Вспомнил, как удачно прошёл доклад, он выспался и совсем не чувствует похмелья. Он знал, что точно теперь напишет статьи, чтобы опубликовать их, и будет развивать эту тему дальше. У него даже начало в голове складываться выступление, и он соскочил с кровати, схватил тетрадь и начал записывать, не думая, не останавливаясь, ничего вокруг себя не замечая. Сколько он так писал? Фоном проскальзывала мысль, что надо бы умыться, одеться, пойти позавтракать или, точнее, уже пообедать, но каждый раз всё новые мысли возникали в голове, следующая связывалась с предыдущей, развивала её, раскрывалась, шла глубже. Джеймс словно со стороны с удивлением замечал, что раньше он сам не смог бы так ладно и внятно сформулировать свою идею. А тут он описывал её, тут же находил примеры, обоснования, тут же делал заметки для самого себя, где можно посмотреть или уточнить эту мысль. И мысли всё рождались и рождались прямо на ходу, и он не мог остановиться, боялся упустить хоть одну из них. Он сидел на кровати в одних трусах, взлохмаченный, и даже вода, которую он всегда держал рядом, у него закончилась. Телефон звонил, но он только мельком поглядывал и продолжал писать.
Ничто не имело значения. Значение имела только жизнь. Сама жизнь, которая происходила прямо сейчас, и она могла быть сколь угодно нелогичной и непоследовательной, не соответствовать, нарушать. В ней не имело значения прошлое и будущее. В ней имело значение только то, что он – молодое животное, безмозглое и счастливое, и в то же время он одновременно может сесть и принимать какое-то послание свыше, чувствовать себя озарённым и, не понимая как, складывать лучше, принимать его откуда-то из глубин сознания, а может, извне и делать нечто, что однажды, возможно, изменит жизнь человечества. Что, если эта его статья перевернёт мир, науку, жизнь людей? Звучало абсурдно, но ему было всё равно. В этот момент он не сомневался, что так и будет. Чувствовал себя на вершине мира, словно сёрфер, который не просто поймал баланс, но удержал его. Он поймал волну и прокатился на ней до самого конца, до момента, когда она, уже покорившись ему, успокоилась и оставила его с его чувством радости и триумфа.
Дышать становилось тяжелее, казалось, что всё тело бьёт озноб. Он потянулся за бутылкой воды и выпил ещё парацетамола. Надо было бы развести ещё витамина С, но за ним нужно встать – он остался на полочке у двери, а сил не было. Его пугало это отсутствие сил. Он вспомнил, как в Мексике заболел лихорадкой денге и всё его тело ломило и крутило, он валялся в поту и ничего не соображал. Так и сейчас. Ему казалось, что вирус – или что это было – бродил по его телу, выискивая, куда пристроиться. Горло болело чуть меньше, но лёгкие словно зажали в тиски, и ему никак не удавалось распрямиться, чтобы вдохнуть полной грудью, а голову кто-то стянул металлическим обручем – напряжение не спадало, казалось, что внутри весь его мозг воспалился и почему-то подкидывает ему все эти старые воспоминания, непонятно зачем сейчас нужные.
Парацетамол подействовал. Видимо, он провалился в забытьё, потому что очнулся оттого, что солнце светило ему в глаза. В первое мгновение он не понял, где он. Почему-то показалось, что в своей съёмной квартире в Петербурге, и что-то хорошее, приятное было связано с этим воспоминанием. В течение одного мгновенья. А потом он понял, что он в отеле и красноватое солнце светит ему в лицо. Красноватое – значит, сейчас или рассвет, или закат. Он отвернулся от солнца и, приподнявшись, выглянул за окно. Там одиноко выруливал и медленно разворачивался самолёт. Он обессиленно откинулся назад на подушки. Он не знал, какое время дня, как долго он был в забытьи. Это вечер или уже утро следующего дня? Какой вообще сегодня день? Как долго он лежит уже на этой кровати, взмокшей от его температурящего тела?
Ему было совсем плохо. Надо бы позвонить сотрудникам отеля, вызвать медицинскую службу – наверняка в аэропорту есть дежурные врачи. Кто-то должен ему помочь, посмотреть, сказать, что он зря беспокоится, всё с ним будет в порядке – это просто тяжёлый грипп, не более того. Не более того. А вдруг… И он с ужасом думал, что это не обычный грипп. Не было это похоже на обычный грипп. Что непонятно как, непонятно где он заразился этой новой чумой, и она съедала его живьём, не давала дышать, думать, встать с кровати. Она поймала его уязвимого, вне дома, где-то посреди стран, континентов, где он был один и совершенно беспомощен. Здесь не было ни друзей, ни родных, ни знакомых, которые могли бы ему помочь, вызвать врачей. У него были знакомые в Берлине. Может, позвонить им? Наверняка они знают кого-то во Франкфурте. Кто-то сможет приехать, помочь ему.
А может, никто не сможет ему помочь. Он не в силах даже поднять руку – такая слабость его охватила…
Ужас пронзал его изнутри.
Неужели это всё? Игра закончилась? Так быстро…
И он ничего не может поделать, никак не в силах остановить этот процесс. Может только наблюдать за ним.
Но он же так молод. Впереди его ждала такая счастливая жизнь, столько планов! Нет, это невозможно. Нет.
Он не знал, страшно ему или нет, но ему было невыносимо жалко себя. Одного, брошенного. Никто и не знал, что он здесь. Только Сэм, но и он его предал.
Хлои? Надо было позвонить Хлои. Но что она сделает на другом конце мира? Значит, надо связаться с консульством. Точно, нужно звонить в консульство, чтобы ему помогли. Наверняка во Франкфурте был какой-нибудь американский госпиталь. Он заплатит любые деньги!
Кашель взорвал его грудную клетку. Он кашлял и задыхался, не мог вдохнуть. Он почувствовал, что воздуха не хватает.
Ему так долго везло. Всю жизнь везло. Как будто все его ставки в итоге выигрывали. Как будто в рулетке он двадцать пять раз поставил на красное и двадцать пять раз подряд выпало красное. А сейчас… Что, если он использовал всё везение, которое причиталось ему на жизнь? Что, если оно было, конечно, и вот его удача иссякла. Он почувствовал, что он сам как маленькая ставка, которую сделал кто-то большой, кто-то необъятный. Его пронзило холодом: а что, если он был проигрышной ставкой? Вся его недолгая жизнь – всего лишь одна проигранная ставка. И завтра о нём забудут – даже сожаления не останется – и поставят на что-то другое. На кого-то другого.
Только не так быстро, только не это, взмолился он. Взмолился как в детстве, когда был совсем маленьким и смотрел на епископов в их праздничных одеждах, на статуи Христа в церкви.
«Всё детство люди, которые сами в Тебя не верили, убеждали, что Ты есть. Если Ты есть, то, пожалуйста, дай мне это увидеть хоть как-то. Я поверю тогда, только покажи мне, что это всё не ложь, не пустые разговоры. Надо… надо… чтобы кто-то… помог мне… помоги… помоги мне… помоги… Господи, помоги…»
Всё, что его окружало, все мысли, слова, страхи, картинки, – рассеялось.
Потемнело.
Он провалился в чёрную яму, где не было видно ни зги.
А потом где-то вдали вверху забрезжил свет. Словно он приближался к выходу из какого-то длинного чёрного коридора. Что-то влекло его к этому свету, и он становился сильнее, ярче, и Джеймс чувствовал, как ему самому становится спокойнее, легче. Неожиданная тёплая радость всколыхнулась откуда-то изнутри и затопила его. Он не ощущал тела, не видел его границ, не чувствовал ни боли, ни удушья.
А свет становился все больше, проявленнее.
Внезапно огромная тень появилась на его фоне.
Непонятные очертания чего-то.
Но Джеймс не испугался.
Он вдруг заспешил к этой тени.
Его влекло к ней, и он словно хотел быстрее приблизиться, разглядеть и никак не мог.
Что-то в ней было знакомое, узнаваемое. Где-то они уже встречались. Тень эта знала его. Он не испытывал страха, только силился вспомнить, признать.
Когда света стало больше и он начал изливаться отовсюду, испепеляя тьму, заполняя собой всё вокруг, тёмный силуэт осветило.
Он узнал её.
Это была она.
Исполинская баба.
Из Русского музея.
Кондукторша.
Её рыжее пальто широко распахнулось.
Через мощную грудь висела кожаная сумка.
Из глаз её били лучи, пронзая пространство и время.
Она протягивала ему руку.
Они проснулись утром, и был обычный день.
Обычный выходной. Лето.
Они проснулись вместе, и это уже было не так обычно.
Точнее, помимо них это произошло ещё с миллионом, а может, и миллиардом людей, поэтому в этом вроде бы не было ничего необычного, но в то же время этот повседневный факт заключал в себе непонятное волшебство. Какое-то время они обнимались, ещё сонные, но очень быстро проснулись, потому что вместе с солнцем, которое вползало в окно из-за крыш домов, проснулось и желание. И они отдались ему. И в эти минуты вокруг ничего не было, а только их тела, и дыхание, и, наверное, что-то ещё, что никак не поддавалось описанию словами, да они и не пытались подобрать слова. Движения, запахи, звуки окончательно лишили их способности мыслить. И потом они тихо лежали в этом ощущении, для которого нет слов.
После они снова оказались в той же комнате со светло-серыми стенами. На улице начинался тёплый солнечный день. И на одном окне была сетка от комаров, чтобы можно было всегда держать окно открытым.
Очень хотелось есть, и поэтому вскоре они собрались и вышли из дома и пошли по залитым солнцем улицам. Было пока что прохладно, но уже ясно, что день разгуляется.
В центре города почти никого, потому что выходной день и ещё очень рано. Они миновали несколько кафе, пока не набрели на одно. Она взяла яичницу, а он – котлету по-киевски. Ничего особенного не было в этой еде – еда как еда. А место было приятное. Музыка играла хорошая: каждый отметил это про себя. И никого не было, кроме бармена.
Они сидели на широком подоконнике в окне, слушали музыку и разговаривали обо всём, что приходило в голову. Потом он решил пошутить над ней и начал говорить с британским акцентом. Она удивлённо смотрела на него, но не понимала, что не так.
Они вышли из кафе и пошли гулять дальше. А он всё так же говорил, когда они проходили мимо красивых старинных домов.
Она спросила: «Ты что, говоришь со мной с английским акцентом? Я не могу понять».
И он рассмеялся: «Глупыш, я уже сорок минут так разговариваю и жду, когда ты заметишь, а ты всё не замечаешь».
Они прошли по деревянному коридору, спрятанного в леса дома, завернули за угол. Он притянул её к себе, и они просто стояли, обнимаясь, посреди улицы и целовались. Мимо шагали редкие прохожие, и всех освещало солнце.
Они прошли мимо бюста Маяковского, вокруг которого танцевала пёстрая толпа кришнаитов. Кришнаиты улыбались беспечно и, похоже, были в гармонии со Вселенной. По левую руку остался рынок, и они нырнули в парк с другой стороны дороги. Посидели на лавочке, подставляя лица лёгкому летнему ветру, а кто-то по соседству кормил голубей. Те шуршали крыльями и ворковали, как делают это только летом.
Наверное, дальше они ещё что-то делали, куда-то шли, что-то видели, но всё происходившее растворялось в одном заполонившем всё потоке солнечного света, и этот свет согревал, ласкал, убаюкивал, окутывал его и всё вокруг: все мысли, чувства, воспоминания, закрывал собой всё-всё-всё. Абсолютно всё, что было, есть и будет.
Он ничего не знал, не помнил, не верил ни во что, что было потом. Ничего, так долго его преследовавшего, больше не было. А был только этот солнечный лёгкий день, когда ничего особенного не происходило. Просто один счастливый день. А впереди ещё много дел и много дней. Бесконечная, счастливая, наполненная жизнь.