Дарья Кошевая
Стихоистории
Дуракам закон не писан
Ему твердили: не вздумай, дурень, бродить вдоль велесовых болот,
Там крест бессилен, там волки злые, там ведьма проклятая живёт.
Ой, печень высосет, сердце выгрызет, ни косточки не оставит.
Пойди ты к Дуне, славна девка. Не слушай, дурень, что там болтают.
И говорили: ты ж не лягушка, чтоб на болотах скакать по кочкам,
Ты лучше погоди, послушай, какая у повитухи дочка!..
А он, дурак, всё молол в горячке, что жаждет ведьминых поцелуев.
Но разве с чёртом обрящешь счастье? Смотри на баб, выбирай любую!
Но он не слушал, всё заливался, будто из ведьм хороши невесты.
Он каждой девки чужой чурался и всё просился навстречу лесу.
Рукой махнули: совсем пропащий, такому только и дел, как сгинуть.
И он ушёл попытать несчастья навстречу ведьме своей любимой.
По кочкам прыгал, бродил с волками и отыскал он избушку ведьмы.
Я сам не видел, но мне сказали, что превратила его в медведя,
А после то ли его сварила, то ли прогнала подальше в чащу.
И говорили, что между ёлок он бродит духом хромым, несчастным.
Мне все твердили: куда ты, парень, что там смотреть, потеряешь душу,
Но я такой же был, как и брат, я думал сам и других не слушал.
Я на болотах по кочкам прыгал, я встретил волка под чёрной ёлкой
И там, в глуби изумрудной чащи, увидел брата с его девчонкой.
Он не медведь, и она не жаба. Во всём, что лгут, никакого смысла.
Быть может, братец мой и дурак, но дуракам-то закон не писан.
«Жизнь – не большее, чем сказка…»
Жизнь – не большее, чем сказка,
А конец всегда известен:
У бедняги Крысолова
Не хватило нужных песен.
Возвращались крысы в город,
Занимали крысы норы,
Предсказали непогоду
Со скамьи седые норны.
Ветер дул, овёс овсился,
Разрасталась чечевица,
В город Золушка въезжала
На шикарной колеснице,
А за городом над златом
Чахли сонные принцессы.
Рыцари ушли в солдаты,
И летал дракон над лесом.
Что медведь без этой Маши,
Мельница – без Дон Кихота,
Нищий чище, принц всё краше,
Но не ходит на работу.
Сказка манит сладкой нотой,
Отравляет с каждым вдохом.
В этом мире зазеркальном
Все истории с подвохом.
«Энн не везло, никогда и ни в чём не везло…»
Энн не везло, никогда и ни в чём не везло:
Она падала на ровном месте, теряла ключи, любовь,
Говорила не то и не так, разрушала всё.
Энни была из тех, кто носит беду с собой.
Энни сказала ведьма: «Я помогу тебе, —
Сметая кусочки упавшего пирога, —
Есть такие, кто всю удачу забрал себе,
Потому не хватило на некоторых бедолаг.
Есть один человек: любое дело горит в руках,
Живёт, как поёт, легко от зимы до зимы.
И про него говорят, что, сколько б ни умирал,
Куда б ни ходил, всегда он вернётся живым.
Тебе только и надо, что дать ему локон свой.
Всю удачу высосет, соки все заберёт…
Ладно, рада была повидаться, ты дверь закрой,
У меня ООО, я выставлю тебе счёт».
Лето прошло, а за летом – и целый год.
Слухи вели по разным чужим местам.
Энни не знает устали, всё идёт
За своею удачей по тропам да по следам.
И в таверне на перепутье Энни его нашла,
Без вопросов и разговоров узнала его плечо,
Растерялась, забыла, как слышать и чем дышать,
И на сердце впервые сделалось горячо.
Он сказал, как везёт, ну как же ему везёт,
Что такую Энн преподносит чудна жизнь.
Только есть обстоятельство: он в опасный идёт поход.
«Ты дождёшься, Энн? Я прошу, ты меня дождись.
Я всегда возвращался и никогда не лгал.
Знаешь, удача чествует дураков.
Но, где б ни ходил я и землю зря ни топтал,
Как ни искал бы, ещё не встречал любовь.
Только дождись меня, милая, милая Энн.
Может, и нам заготовлено поровну звёзд…»
И, видно, на память отрезал и ласково взял
Он чёрную прядку её расплетённых волос.
И Энни теперь постоянно и крупно везёт:
Не теряет ключи да не путает имена.
Вот только несчастное сердце от боли кричит,
А за спиною, как прежде, таится беда.
Все дороги мягко стелются под сапог,
Все дары и клады открыты теперь для неё.
У Энн никак не выходит только одно:
Отыскать такую тропу, что к нему ведёт.
«Ты сходи к злобной ведьме, купи себе жабры, мой принц…»
Ты сходи к злобной ведьме, купи себе жабры, мой принц,
Да возьми за пятьсот золотых хвост зелёный.
Меня тёмные нежные воды всегда тянут вниз.
Не сравнится землица с родною водою солёной.
Мои сёстры играют со стайками радужных рыб,
Мои братья хранят сундуки в позабытых пещерах.
Говоришь, что увидел меня – и погиб?
Так ныряй ты за мною в морскую блестящую пену.
Не дано мне по свежей гулять по траве.
Не позволено ползать тому, кто летал, словно птица.
Рождена я в воде и не стану стоять на земле.
Чем любить человека – лучше о скалы разбиться.
Говоришь, что горда и упряма, сидишь над водой,
Тёмным зеркалом манят мечтой колдовские глубины.
Обменяй свои ноги у ведьмы, мой глупый герой,
И скорее ныряй ты за мною в морскую пучину.
Карта
Я украла карту, братец, бежим за мной,
Поведу тебя тайными тропами сквозь полынь.
Стынут соком рябины капельки над рекой,
Мы пройдём над небом и под землёй.
И не страшно, что небо оденет синь.
Я украла карту, ведь ты сказал:
Здесь у нас ни удачи, ни перемен,
Что уже бесполезно менять вокзалы,
Что скучны родительские скандалы
И что прокляты мы с тобой до седьмых колен.
И что прокляты мы с тобой до седых волос
Наших дальних внуков и их детей,
Что сейчас нам восемь, нам только восемь,
Но уже умираем каждую осень,
И что дальше только обыденней и скучней.
Я украла карту, встань же с постели, брат.
Мы пойдём к холму, повидаем смешливых фей.
Захотим – вообще не придём назад,
Будем пить сироп, рисовать закат,
Без больниц, вокзалов и без врачей.
Вот он, нужный миг. Видишь, встают часы.
Видишь, за нашим окном нарастает тень.
Мы с тобой так похожи, братец, и так бледны.
А сны коротки здесь да ночи так холодны,
Но у нас есть карта, а значит, есть новый день.
«Ай не тебе решать, покуда течёт река…»
Ай не тебе решать, покуда течёт река,
Ай не тебе искать логово в городах,
Воет метелица, воет твоя слуга,
Крыльями-рукавами запутавшись в берегах.
Стонут дороги, втоптали их в павший снег,
Молчат подо льдами камни, великую песнь храня…
Ищет тропинку заблудший в зиме человек,
Ищет тропинку, да всюду находит себя.
Да всюду теряет себя, цепляясь за каждый куст,
Холоду отдавая каждый лоскут тепла,
Выйдет из морока хмелен и полупуст,
В душе его перевеснует схоронившийся зверь-зима.
«На ярмарке пряные яблоки и румяные пряники…»
На ярмарке пряные яблоки и румяные пряники,
На столах леденцы с котятами,
Я торгую ядами и красными ягодами,
Колдовскими нарядами да ещё, может быть, мечтами…
Эй, богач с кошельком, мимо не проходи,
У меня здесь товар самый лучший…
Мальчик-мальчик, куда ты? Мечтаешь о чём-то?
Выкупаю мечты, по монетке за штучку…
Ты, банкир, чего хочешь? Ни о чём не мечтаешь?
Заплати сто монет – и сердечко растает,
Подберу я мечту к твоему кошельку.
Подходи, налетай да мечты покупай!
Ты, моряк, с придыханием на горы взираешь,
Но ты беден как мышь, а мечта дорогая.
Хочешь, выкуплю? Мечта редкая, вот тебе «моряк» две монетки.
Подходи, налетай да мечты продавай!
В этих колбах и скляночках
Пахнут корицей с мочёным яблочком
Ваши мечты и желания,
Что не заслуживали внимания.
Современная поэзия
Ирина Листвина
1. Конец осени
Дождь, захлёбываясь, крошится
голышами хлеба.
Тучи пегие, как лошади,
вытоптали небо.
Сверху (гром-гремя) по улицам
бьют битюжьи ноги.
Осень просится отмучиться
на моём пороге.
В неба холст, дóсиня выстиранный
(сердце, имя, тело),
слиток капель, ветром высверленный,
бился до предела.
Но ни жалобы, ни жалости
в листьях ржаво-разных.
Жизнь и смерть им – краски, кажется,
ярки и бессвязны,
в масть, как карты мечут… Спрашивать
в хаосе ответа:
исчезать – и вправду страшно вам
на исходе лета?
Прояснилось… Солнце выглянуло
вновь, без укоризны,
в небо лёгонькое, вылинялое,
в серый круг отчизны.
2. Апрель-1
Апрель, и апельсин, и ломкий стук капели
так делятся легко на солнечные щели.
А в лужицах (с эмалью льда) – бензин,
и солнце бьёт полого по панели.
Луч пилит синеву, как жук-пропеллер,
но в ветках первая мелькнула акварель.
Над лужицей испуганно кружится,
из сна ли выпав, со снегу, синица.
Конец зиме, мой ветреный апрель.
3. Апрель-2
Мой апрель-менестрель,
ледяной, продувной одуванчик.
Как в сифоне, капель
комарино звенит, то ли плачет.
За снега, за века
затаясь, что тебе то и дело,
всем кивая: «Пока!»,
улыбаться упрямо, несмело.
Прозвенела струя:
«Я другой, я не знаю, веками
только камни стоят,
оттого что из вечности – камни.
Мне так больно от холода
и от слепящего света,
ручеёк я и облако,
сам я из талого снега»…
Уходя налегке,
пробежит, не прощаясь, нечаянно
трель-капель по щеке,
дребезг ливня и трепет дыхания.
Где гостишь, с кем летишь,
мой апрель, колокольчик и мальчик?
Смехом сыплешься ль с крыш
иль горстями (безгорестно?) плача.
4. Почти верблюд
Дети, и цветы, и звери
(или – проще – рай):
«Проходи, – зовут, – сквозь дверь и
с нами поиграй».
Но она – всё туже-ýже.
Нет, не мародёр,
не пират, я неуклюже
взрослый дромадёр.
Больше солнца и без меры
вас любил – люблю.
Жаль, что я уж жёлто-серый
и почти верблюд.
На дворе кричит погонщик
и стоит жара.
Тащат тачку, катят бочку —
вот и вся игра.
Побреду, закинув шею,
в жар-песок колюч.
Как найти мне тот волшебный
и сребристый ключ,
что, открыв в решётках струны,
прозвенит в саду,
где игрушечные луны
ждут свою звезду.
5. Корни
Только б не ведать, только б забыть:
В слове «голýбить» – слоги «убить»,
Призвук презренья – в слогах «призреть»,
В «участи», «чести» – не слышать «учесть».
Крепки ли мы на земле, когда
В родине громко слышно – «орда»?
Если я мыслю – значит, жива?[6]
Если я плáчу – значит, я есть?
Или – плачý за то, что живу,
Промыслом, хлеб мне дающим здесь?
Мир растворяется – вширь ли?.. На нет?
В круге зрачка ускоряется свет,
Нам остаётся осадка ночлег
В вольноотпущенном русле реки.
Известь в ручье, в глине соль и вода,
В изнеможенье распада и льда
Дождь, снегопад и зелёный побег,
Вьющийся, вечно витающий снег…
Господи Сил и Боже Любви,
С чем мы смесили слоги Твои?..
Явь – водопад, гроз – светотень,
Слоги Твои, Отчая сень.
6. Баллада о елях и детстве
Мельчат огоньками мили,
и мысли горят воочью,
мчусь в жёлтом автомобиле
(он снят с антресолей) ночью.
А память áховой пылью
на крыльях автомобиля
порхает за тормозами,
где лак слезает – слезами.
Из-под колёс под колёса
огни неверные лезут,
вдруг что-то сверкнуло косо,
тень дерева перерезав.
«Что?.. Вам в аллею из елей?
В ту, видную еле-еле?..
Поверив искомой цели,
скорей берите левее».
Утро холодом веет,
снежные флаги белеют,
мой маленький джип в аллею
вплывает, дышать не смею.
«Бежит и тает, как свечка,
по улочке, бежевой речке,
иное солнце – ручное,
в оранжево-белом облаке
солн-шар[8] – печёное яблоко,
он мал, но оно сквозное.
Вот белый олень промчался,
и миг лишь до сна остался…»
Лёд тронулся – не остановишь, —
напрасно баранку ловишь,
джип, верная моя лайка,
что ось, что любая гайка
летят на север, за осень,
вслед снегу тебя заносит.
Туда, за алмазной гранью
(последней в максимализме?),
за Северный полюс жизни
или, быть может, за Южный
(такой же книжный и вьюжный)…
А грань земная – на осень
по кругу назад – и бросит.
И вот аллея из елей
покрыта снегом забвенья
и нам видна еле-еле…
Мой город, на сон похожий,
летят огоньки и звенья,
что ж, снова я твой прохожий.
Но сонм рождественских елей —
Из цикла «Снегопропады»
7. Снегопропад по Гайдну
Кто здесь остался? Только снег —
лоскут заброшенный, протальный.
Да свечи, что из века в век
мерцают воском… с эхо дальним.
Сквозь кресел лиру (и овал)[10]
пыль звёзд в петлицах из лазури.
Как если б плющ сокрыл провал —
два века на миниатюре.
Освободилось столько мест,
вокзален музыкальный ящик,
и тьма смыкается окрест
застигнутых и уходящих.
Блок в снежной маске встал без сил,
и пламень, голубь шестиклинный,
звездой клубящейся проплыл
над колыбелью Коломбины.
С ним век ушёл под землю лечь,
гортанно-гаснущий, бездонный
эон… Ростральный призрак свеч
на белой синеве колонны[11].
Что ж, вновь – и в полночь, и в ночи
лей, прожигая фалды мрака,
свой огнь и свет, звезда свечи,
в зигзаг ли, в оборотень фрака.
Из цикла «Шары»
8. Мой первый шар
Мой шар и северный, и южный —
отвесный, струнный, верный, странный
(с пустынной стороны, со вьюжной),
вселявший души, словно страны.
Игравший, спутав время года,
то времена, то вехи странствий,
тобою задана свобода
и мера моего пространства.
Шар многоцветно-разноликий
мир отразит на миг (весь сразу).
Так взмахом океан великий
мелькнёт над бухтой сероглазой.
Но вала взлёт над берегами
в ней канет, кончившись кругами.
Мой шар, без воздуха карманный,
свой шарм теряющий мгновенно,
Летучий, верный без обмана,
изменчивый и переменный.