Елена Кадомцева
Псы её холмов и дорогОсенняя сказка
Их звали Лери, Лори, Лари, Ли. Вой их поднимался к вершинам холмов и падал обратно – в низины.
Осень пришла в холмы стылостью ночей и багрянцем листвы. Изморось ложилась на края мира белым узором. Но после череды суровых дней осень дохнула ласково – днём солнце прогревало землю и воздух, птицы пели, дозревали плоды на ветках. Муж приносил ей цветы, клевер и львиный зев. Ставил стакан на комод в изголовье кровати. Она просила переставить на окно: там светлее. Окна спальни выходили на запад. И солнце в них било закатное. Золотое осенью, малиновое зимой.
Круглые окна гостиной и дверь выходили на юг, в сад. С узенького крылечка – всего в две ступени – она сбегала к грядкам, дальше пышно кустилась вишня. Между кустов прятались кресло и плетёный короб. Сейчас это всё вымокло от росы и дождей, но никто не убирал. Он всё ждал, когда она снова выйдет в сад, поправит шаль на плечах, укроет пледом колени и…
Она уже третью неделю не ходила дальше кухни и уборной. Да и эти визиты становились всё реже, а сон её – всё чаще и глубже. Возвращаясь поздно вечером, он видел, что хлеб и каша, оставленные утром на столе, не тронуты. Хлеб подсыхал, а каша заветривалась, хоть он и накрывал их салфеткой. Он вздыхал, грел молоко, разводил густую кашу, макал в неё жестковатый хлеб, а потом нёс ей стакан подогретого молока, со специями и мёдом. И ложечкой масла. Она встречала его с растерянной улыбкой, отводила выбившиеся пряди волос от лица.
– Уже вечер? Так быстро?..
– Да.
– Ты вернулся… Где работал?
– С братьями Стивенс, в графском лесу. У них есть разрешение, я помогал.
Он поводил плечами, его смуглые руки, все в царапинах и занозах, беспокойно сжимали край покрывала. Ему так хотелось, чтобы она встала! Встретила его на крылечке, как раньше, стояла бы, прислонившись к косяку плечом, с глиняной чашкой в руках, а увидев его, отставила бы недопитый чай, радостно засуетилась, накрывая на стол, и вопросы бы её были живые, заинтересованные, а не дежурно-равнодушные, как сейчас.
Она исправно пила капли и порошки, прописанные доктором ещё в начале лета, но лучше ей не становилось. Она слабела, кашляла в кулак и засыпала. Теперь она почти всё время спала: дремала на закате, беспокойно вздыхала на рассвете. Он вставал ещё затемно, собирался и уходил на заготовки в лес. Стояла горячая пора. Те, кто не озаботился летом, спешили успеть сейчас – после затяжных дождей и похолодания наступили сухие тёплые дни. Люди снимали урожай. Скоро ночь догонит день, накроет его своим плащом и до весны не отпустит обратно… А в его саду ветви яблонь тяжело клонятся к земле, зато вишню склевали вороны… Рыжие колобки тыкв лишь добавляют горечи – в начале лета она успела их посадить. Он поливал, следил. Как умел. И даже собирал ей клубнику с крохотной грядки у ограды. Она ела её из красивой глиняной пиалы с листиком папоротника на дне, и розовый сок добавлял цвет её губам, а потом оставлял бледные пятна на салфетке…
– Мои псы, – сказала вдруг она.
– Что?
– Ты отпустил их, да? Когда?
Он хмуро молчал.
– Я слышу их. С тех пор как дождь перестал, я всё время слышу их. Лери, Лори, Лари, Ли. Моя славная четвёрка. Я, конечно, не могу ни гулять, ни смотреть за ними, как прежде, но… Ты даже не сказал мне, что отпустишь их.
– У меня не было времени ходить в тот дом, ты знаешь.
– Да.
– Они выли и сгрызли всё, до чего смогли дотянуться.
– Мои бедные псы…
Покрывало пошло складками – он крепче сжал кулак.
– Более грозной своры я не видел, поверь.
Она подняла глаза – в них плеснулось удивление.
– Они охотники. Вспомни, ты сам говорил мне… Но они верные, послушные. Я… Я умела управляться с ними.
– Да. Я знаю.
– Как думаешь, они вернутся, когда я встану? Или их уже не выманить из холмов? Ушли навсегда.
Он молчал. Потом поднялся.
– Затопить камин?
– Нет. Ночи стали теплее. Я не замёрзну.
– Хорошо. Схожу умоюсь и спать. Пей молоко. Остынет.
Лери, Лори, Лари, Ли. Плюшевые лобастые головы, мокрые носы…
Сука графа Онори принесла четверых щенят.
– Такие потешные! Маленькие комки.
– Все тёмно-рыжие. В мать, – вынес вердикт конюх Стефан и покосился на юную наследницу. – Оставить желаете?
– Да! Да! Это будут мои псы.
– Ага. Все кобели. Хорошие будут охотники, ежели воспитать.
– Ты ведь поможешь?! – Она обернулась так стремительно, что тёмные локоны, подпрыгнув, перелетели с одного плеча на другое.
– Я? Ну-у-у… Вот новый помощник лесничего, говорят, умеет. Кедаром его зовут.
Когда она сбежала со склона холма прямо на поляну, ему показалось, что трава под её ногами распрямляется, едва она делает новый шаг. За ней, увязая в стеблях, катились четыре рыжеватых комка.
Кедар стоял, облокотившись на рукоять топора, вбитого остриём в колоду.
– Мне сказали, ты умеешь воспитывать собак, – заявила она, ступая в круг, присыпанный стружкой.
– Ну, доводилось. У тебя ж гончие псы, – прищурился он, разглядывая щенков.
– Да! Лери, Лори, Лари, Ли, – отчеканила она.
Он присвистнул.
– От… гм, мамки давно отлучили?
– Пару недель, наверно, – пожала плечами.
Он ухватил одного из самых любопытных и шустрых за шкирку и поднял, рассматривая.
– Крепкие, сытые, гладенькие. Балуешь их, госпожа. Такие не будут охотиться.
– А какие – будут?
– Голодные. Которые чуют цель. Только охота – это… жестокое дело, моя госпожа. Кровавое. Готова ли ты? Видеть, как они рвут мясо, грызут кости, скулят в предвкушении близкой… добычи?
Она молчала, глядя, как щенок потешно сучит лапами и рычит, пытаясь избавиться от схватившей его руки.
– Мои псы…
– Будут гнать жертву до последнего.
– Я приду завтра, – сказала она, забирая щенка и позволяя ему впиться в её пальцы – кусать и лизать – попеременно.
– Далеко живёт моя госпожа?
– Там, – она махнула рукой за спину. – На холме есть дом. Охотничий, старый. Но я живу ещё дальше, за холмами.
– Далеко.
– Не очень. Если знаешь тропку. Меня псы привели.
– Хорошо, – кивнул он. – Я найду старый охотничий дом.
На следующий день, поднимаясь по склону к дому между двух сосен, он всё повторял про себя: «Лери, Лори, Лари, Ли… Какие чудные имена она им дала. Дочка графа Онори. Наследница имения за холмом».
Он и правда попытался её чему-нибудь научить: чем кормить, как подзывать, осаживать, но на третий или четвёртый раз понял, что псы слушаются её с полуслова, лижут ей руки и башмаки, а на него лишь рычат. Он не приходил больше: лето, страда. Его ждали и в деревне, и в лесу. Старик Осаф обещал оставить дом за труды. Кедар очень старался. Целый дом. И сад. Своя земля. Не надел. И должность графского лесничего в придачу.
Она стояла у сосны. Ветер рвал её юбку и длинные волосы обвивал вокруг чешуйчатого смоляного ствола. Она смеялась, слизывая клейкие капли с руки. Щенки грызли корни у её ног.
Следующий раз он увидел её только весной. Ручьи бежали по склонам, снег сходил. Первоцветы свесили белые головки к озерцам луж в лесу. Он сорвал лишь один. И принёс его в оживший охотничий дом – дым от печной трубы поднимался высоко над соснами.
Дочка графа Онори остригла каштановые косы, сменила узкий корсаж и пышную юбку на платье попроще – в местной лавке он видел холстину. Рукава до локтя, на поясе нож и сума. У ног толкутся рыжие псы. Подросли.
Он смял цветок в ладони.
Дочка графа Онори, леди Лиза-Аврора Ди, смотрела прищурившись вдаль и говорила без сожаления:
– Отец привёл мачеху в дом. Она родила мне брата. Я ушла, пока не разменяли меня на кусок леса или сундук золота. Мои псы – Лери, Лори, Лари, Ли – бьют дичь. Я отдаю её мальчишке с кухни – он прибегает через день. Мачеха ест перепёлок в сметане, уток в медовом соусе и кролика в розмарине с морковью. Я получаю молоко, масло и горячий хлеб каждое утро. Знаешь, здесь полно ежевики. – Она повернулась, смахнула прядь со щеки.
– Знаю.
– Можно есть, а можно сварить джем.
– Ты не охотишься с ними? – он кивнул на четыре лобастые головы с вислыми ушами.
– Они всё умеют сами.
– Принести тебе дров?
– Принеси.
На исходе лета она спустилась по тропке, принесла последнюю ежевику в платке. Платье на ней было то же самое, из холстины, а волосы отросли. Они сидели на узеньком крыльце и ели ягоды из горсти.
– Раньше это был дом старого Осафа.
– Теперь – мой.
– В нём тепло зимой?
– Моя первая зима здесь ещё впереди.
– Забери меня. Жить в нём. – Она облизнула ладонь.
– А охотничий дом?
– Всё лето я ходила с ними в холмы. Моим псам – Лери, Лори, Лари, Ли – открыты любые пути. Они неутомимы. Мы взбирались на самые вершины и бежали вниз наперегонки. Я сносила свои башмаки. – Она вытянула ноги, и он увидел, что на ней одни лишь чулки. – Я ни разу не упала. Но они бежали всё дальше, вглубь, в дикие горы по ту сторону реки. Я ждала их на берегу. Они возвращались и пили жадно, роняя с клыков слюну на камни. Они блуждали в холмах. Среди клевера, вереска и лебеды. Приносили репей на боках. И следы кабаньих клыков. Росомашьи отметины и лисью шерсть на морде. Птичьи перья застревали у них в зубах.
– Ты не боялась?
– Нет. Не их. Летние ночи коротки и свежи. Но идёт госпожа осень. Несёт в подоле иные дары… Я… Я боюсь той тьмы, что заполнит низины между холмов и гроты. Она хранит не только наши сны. Я… Я не перезимую одна.
– Твои псы не дадут в обиду.
– Да. Но они всё бегут и бегут в холмы, я – за ними… Зимой я не найду дорогу обратно.
– Тогда приходи.
– Я выучилась готовить и шить.
Он кивнул, усмехаясь.
– Верю. Я научу остальному.
Его госпожа Лиза Ди прожила с ним две зимы. Псы, отощавшие и злые, вернулись к пустому охотничьему дому, едва сошёл снег, и летом она вновь ходила с ними. Поднимала дичь с земли. Собирала ягоды и перья в карман передника. Крепкие деревянные башмаки не разбились о камни. Но весной, что пришла за второй их зимой, она промочила ноги в ручье. И всё лето её мучил кашель, её телом владели сны, а не он. Псы озверели в охотничьем доме одни.
Больше никто не смеет сунуть нос в холмы. Они воют и воют. Зовут госпожу встать с постели.
«Лизнуть бы ей ладонь горячим языком, ткнуться лбом в колени, порвать лапами карман, в котором припасено лакомство – всем нам».
– Без ласки они дуреют, – заметил Кедар ещё первой весной. – Ишь ты. Смотри. Будто щенки.
Он поднял взгляд на жену. Она высоко вскинула руку с заветным лакомством; волосы, отросшие до косы, струились по плечам, по спине… А псы прыгали вокруг неё, поскуливая, суетились.
– Без ласки и ты станешь просто злым псом.
– А они?
– Они… Они хранят холмы и иные пути. Охотятся для меня. Но они вольны… Бежать дальше. Не знаю, почему они возвращаются.
– За лаской, – буркнул Кедар. – Всем хочется ласки после брани, после…
Она ладонью сжала его ладонь:
– Не говори. Что будет, когда я не смогу дать им её?
Он пожал плечами и едва сдержал желание хорошенько поддать сапогом в живот псу с блестящей рыжей шерстью. Она отмыла их и вычесала, терпеливо, волосок к волоску.
Они воют и воют.
Она с трудом подняла голову с подушки. «Как сухи губы, язык распух, хотя пью и пью, а вода вся мимо, не утоляет, не наполняет… Смогу ли я дойти до двери? Распахнуть её? А если он запер дверь? Нет. Ведь он тоже верит. Ждёт, когда я встану, выйду в сад. Буду есть яблоки и смеяться…
Что это?
Кто скребёт мой порог?..»
Лиза спустила слабые ноги на пол. Холод сковал ступни и побежал выше – к коленям, бёдрам, животу, груди. Она стянула вязаное покрывало с кровати. И пошла – от столбца кровати шажок к двери. Выйти по стеночке. И до стола. Тяжело. Покрывало давит на плечи, но хранит тепло. Дверь входная качается на ветру. В саду мелькают рыжие спины. Лери, Лари, Лори. А Ли положил морду на порог. Ждёт.
Хозяйка, мы пришли
Пойдём, мы прокатим тебя
Мы будем нести.
Мы сможем!
Не устанем!
Сумеем!..
Посмотри, как мы выросли за лето без тебя.
Мы охотились, где хотели.
Не знали пощады.
Загнали вепря.
Ушли от капкана и ружья.
Идём же! Мы понесём тебя на своих спинах!
Садись!..
Ну садись же.
Порыв ветра вбивает дверь в проём. Рама трещит.
Лиза Ди на спине Лори летит в холмы. Её белая рубашка вымокнет от росы (покрывало осталось у порога). Её руки и ноги озябнут, но псы согреют, в кругу их спин она будет спать на камнях и уцелеет. Не зачахнет. Кашель не разорвёт её грудь поутру, лишь сойдёт жаркой потной волной.
Лиза Ди не испугается тьмы. Она в неё заглянет.
А потом увидит звёзды. И псы понесут её обратно. Неутомимые рыжие псы. Ошмётки осени.
Кедар спалит охотничий дом. И прямо к костру Лиза спрыгнет с гончей спины. Встанет между огнём и ним.
– Я живая! Смотри. И тьмы не боюсь отныне. Каждую осень ты отпускай меня. Я вернусь. С самого дна. И даже дальше. Я теперь…
Высоко взметнулись огненные языки. Он схватил, оттащил в сторону..
– Глупая! Я ведь и сам пошёл бы за тобой в самую тьму.
– Ты не знаешь пути обратно.
– Я бы развеял её.
– Этим костром?
– Тысячью таких! Но ты пошла с ними.
– Мои псы – Лери, Лори, Лари, Ли – знают все пути. Они выведут, но меня одну. Ты не ходи, – повторяла она упрямо. – Просто жди.
– Раз в году?
– Осенью. Когда госпожа ткёт зимнее покрывало.
Псы заливались лаем. Старый дом трещал, догорая.
К вечеру пришла буря и, перевалив через холмы, щедро засыпала сад и крыльцо белым, нежным, свежим.
Лиза Ди смотрела на ряды тыкв у дальней стены кухни. Срезала уж впотьмах, яблоки сыпались на землю под порывами ветра, через незапертую дверь лился свет, очаг пылал весело, жарко… Успела. На всю зиму хватит. На пряный суп. И на печенье. И на пирог с нежным кремом на хрустящем донце.
Кедар несёт дрова. Сейчас войдёт, придерживая воротник, поморщится, сгрузит поленья, оботрёт ладонью лицо от колких снежных хлопьев, налипших на брови и ресницы.
Мои псы убежали далеко. До весны.
Придут тощие, злые, голодные, слижут сахар с моей руки и унесутся прочь, играя.
У меня будут новые башмаки и чулки из тончайшей шерсти. И я не пойду больше на ручей, вздыбившийся ото льда.
Я дождусь лета. Чтобы… качать в колыбели дитя. Или снова гулять одной, со склона на склон взбегая. Я теперь знаю: за тьмой есть звезда. Там. С самого дальнего края, до которого идти и идти, восходит она. Не греет. Но светит.
«Иди домой. Там очаг, там огонь. Не стой на снегу босая».
20.09.2023