Он пролежа́л в больни́це весь коне́ц поста́ и святу́ю.[42] Уже́ выздора́вливая, он припо́мнил свои́ сны, когда́ ещё лежа́л в жару́ и в бреду́.
Ему́ гре́зилось в боле́зни, бу́дто весь мир осуждён в же́ртву како́й-то стра́шной, неслы́ханной и неви́данной морово́й я́зве,[43] иду́щей из глубины́ А́зии на Евро́пу. Все должны́ бы́ли поги́бнуть, кро́ме не́которых, весьма́ немно́гих и́збранных. Появили́сь каки́е-то но́вые трихи́ны, существа́ микроскопи́ческие, вселя́вшиеся в тела́ люде́й. Но э́ти существа́ бы́ли ду́хи, одарённые умо́м и во́лей. Лю́ди, приня́вшие их в себя́, станови́лись то́тчас же беснова́тыми[44] и сумасше́дшими. Но никогда́, никогда́ лю́ди не счита́ли себя́ так у́мными и непоколеби́мыми в и́стине, как счита́ли заражённые. Никогда́ не счита́ли непоколеби́мее свои́х пригово́ров, свои́х нау́́чных вы́водов, свои́х нра́вственных убежде́ний и ве́рований. Це́лые селе́ния, це́лые города́ и наро́ды заража́лись и сумасше́ствовали. Все бы́ли в трево́ге и не понима́ли друг дру́га, вся́кий ду́мал, что в нём в одно́м и заключа́ется и́стина, и му́чился, гля́дя на други́х, бил себя́ в грудь, пла́кал и лома́л себе́ ру́ки. Не зна́ли, кого́ и как суди́ть, не могли́ согласи́ться, что счита́ть злом, что добро́м. Не зна́ли, кого́ обвиня́ть, кого́ опра́вдывать.
Лю́ди убива́ли друг дру́га в како́й-то бессмы́сленной зло́бе. Собира́лись друг на дру́га це́лыми а́рмиями, но а́рмии, уже́ в похо́де, вдруг начина́ли сами терза́ть себя́, ряды́ расстра́ивались, во́ины броса́лись друг на дру́га, коло́лись и ре́зались, куса́ли и е́ли друг дру́га. В города́х це́лый день би́ли в наба́т:[45] созыва́ли всех, но кто и для чего́ зовёт, никто́ не знал того́, а все бы́ли в трево́ге. Оста́вили са́мые обыкнове́нные ремёсла, потому́ что вся́кий предлага́л свои́ мы́сли, свои́ попра́вки, и не могли́ согласи́ться; останови́лось земледе́лие. Ко́е-где лю́ди сбега́лись в ку́чи, соглаша́лись вме́сте на что́-нибудь, кляли́сь не расстава́ться, – но то́тчас же начина́ли что́-нибудь соверше́нно друго́е, чем сейча́с же са́ми предполага́ли, начина́ли обвиня́ть друг дру́га, драли́сь и ре́зались.
Начали́сь пожа́ры, начался́ го́лод. Всё и вся погиба́ло. Я́зва росла́ и подвига́лась да́льше и да́льше. Спасти́сь во всём ми́ре могли́ то́лько не́сколько челове́к, э́то бы́ли чи́стые и и́збранные, предназна́ченные нача́ть но́вый род люде́й и но́вую жи́знь, обнови́ть и очи́стить зе́млю, но никто́ и нигде́ не вида́л э́тих люде́й, никто́ не слыха́л их сло́ва и го́лоса.
Достоевский Фёдор Михайлович (1821–1881) – великий русский писатель, автор романов и повестей. В его произведениях сочетаются напряжённый сюжет и глубокий психологизм, раскрываются самые потаённые уголки человеческой души. Писателя волновали проблемы совести, ответственности человека за свои поступки, спасения души через самопожертвование, красоту и любовь к людям.
Вопросы и задания
1. Какая болезнь поразила мир (во сне Раскольникова)?
2. Почему мир начал погибать? Как вели себя люди?
3. Сравните статью Раскольникова (ч. 2) и его сон.
Братья Карамазовы(отрывок из романа)
Великий инквизитор
И вот сто́лько веко́в моли́ло челове́чество с ве́рой и пла́менем: «Го́споди, яви́сь нам», сто́лько веко́в взыва́ло к нему́, что Госпо́дь возжела́л снизойти́[46] к моля́щим. Э́то бы́ло в Испа́нии, в са́мое стра́шное вре́мя инквизи́ции.
По безме́рному милосе́рдию своему́ он прохо́дит ещё раз между люде́й в том са́мом о́бразе челове́ческом, в кото́ром ходи́л три го́да между людьми́ пятна́дцать веко́в наза́д.
Он появи́лся ти́хо, незаме́тно, и вот все – стра́нно э́то – узнаю́т его́. Наро́д непобеди́мой си́лой стреми́тся к нему́, окружа́ет его́, сле́дует за ним. Наро́д целу́ет зе́млю, по кото́рой идёт он. Де́ти броса́ют пред ним цветы́. И вот, в э́ту са́мую мину́ту вдруг прохо́дит ми́мо собо́ра по пло́щади сам кардина́л вели́кий инквизи́тор.
Э́то девяностоле́тний стари́к, высо́кий и прямо́й. Он в ста́рой, гру́бой мона́шеской свое́й ря́се.[47] Он всё ви́дел, и лицо́ его́ омрачи́лось. Он вели́т стра́жам взять его́. И вот, такова́ его си́ла, что толпа́ неме́дленно раздвига́ется пред стра́жами, и те уво́дят его́. Толпа́ момента́льно, вся как оди́н челове́к, склоня́ется голова́ми до земли́ пред ста́рцем инквизи́тором. Страж приво́дит пле́нника в те́сную мра́чную тюрьму́ и запира́ет в неё.
Прохо́дит день, настаёт ночь, тёмная, горя́чая. Вдруг отворя́ется желе́зная дверь тюрьмы́, и сам стари́к вели́кий инквизи́тор со свети́льником в ру́ке ме́дленно вхо́дит в тюрьму́. Он оди́н, дверь за ним то́тчас же запира́ется.
Наконе́ц ти́хо подхо́дит, ста́вит свети́льник на стол и говори́т ему́: «Э́то ты? ты? – но, не получа́я отве́та, бы́стро прибавля́ет: – Не отвеча́й, молчи́. Да и что бы ты мог сказа́ть? Я сли́шком зна́ю, что ты ска́жешь. Заче́м же ты пришёл нам меша́ть? За́втра же, за́втра же я осужу́ и сожгу́ тебя́ на костре́, как зле́йшего из еретико́в, и тот са́мый наро́д, кото́рый сего́дня целова́л твои́ но́ги, за́втра же бро́сится подгреба́ть к твоему́ костру́ у́гли, зна́ешь ты э́то?
Не ты ли так ча́сто тогда́ говори́л: «Хочу́ сде́лать вас свобо́дными». Но вот ты тепе́рь уви́дел э́тих «свобо́дных люде́й». Пятна́дцать веко́в му́чились мы с э́тою свобо́дой, но тепе́рь э́то ко́нчено, и ко́нчено кре́пко. Ты не ве́ришь, что ко́нчено? Ты смо́тришь на меня́ кро́тко и не удоста́иваешь меня́ да́же негодова́ния?
Тебя́́ предупрежда́ли, – говори́т он ему́, – но ты отве́рг[48] еди́нственный путь, кото́рым мо́жно бы́ло сде́лать люде́й счастли́выми, но, к сча́стью, уходя́, ты переда́л де́ло нам.
Стра́шный и у́мный дух, дух небытия́ говори́л с тобо́й в пусты́не. Вспо́мни пе́рвый вопро́с его́: «Ты хо́чешь идти́ в мир и идёшь с го́лыми рука́ми, с каки́м-то обе́том[49] свобо́ды, кото́рого боя́тся они́. А ви́дишь ли ка́мни в э́той пусты́не? Обрати́ их в хле́бы, и за тобо́й побежи́т челове́чество как ста́до, благода́рное и послу́шное». Но ты не захоте́л лиши́ть челове́ка свобо́ды и отве́рг предложе́ние, и́бо[50] кака́я же свобо́да, рассуди́л ты, е́сли послуша́ние ку́плено хлеба́ми? Ты возрази́л, что челове́к жив не еди́ным хле́бом. Ты обеща́л им хлеб небе́сный, но мо́жет ли он сравни́ться в глаза́х сла́бых люде́й с земны́м?
Взгляни́ же, что сде́лал ты да́лее. Ты пожела́л свобо́дной любви́ челове́ка, что́бы свобо́дно пошёл он за тобо́ю. Вме́сто твёрдого дре́внего зако́на – свобо́дным се́рдцем до́лжен был челове́к реша́ть сам, что добро́ и что зло, но неуже́ли ты не поду́мал, что он отве́ргнет же наконе́ц и оспо́рит да́же и твой о́браз и твою́ пра́вду, е́сли полу́чит свобо́ду вы́бора?
Ты не сошёл с креста́, когда́ крича́ли тебе́, издева́ясь и дразня́ тебя́: «Сойди́ с креста́ и уве́руем, что э́то ты». Ты не сошёл потому́, что опя́ть не захоте́л поработи́ть челове́ка чу́дом и жа́ждал[51] свобо́дной ве́ры, а не чуде́сной. Жа́ждал свобо́дной любви́, а не ра́бских восто́ргов нево́льника. Но и тут ты суди́л о лю́дях сли́шком высоко́. Вот прошло́ пятна́дцать веко́в, поди́ посмотри́ на них: кого́ ты вознёс до себя́? Кляну́сь, челове́к слабе́е и ни́же со́здан, чем ты о нём ду́мал! Мо́жет ли он испо́лнить то, что и ты? Он слаб и подл.
Мы испра́вили по́двиг твой и основа́ли его́ на чу́де, та́йне и авторите́те. И лю́ди обра́довались, что их вновь повели́ как ста́до и что с серде́ц их снят наконе́ц стра́шный дар, принёсший им сто́лько му́ки. К чему́ ты тепе́рь пришёл нам меша́ть? И что ты мо́лча гляди́шь на меня́ кро́ткими глаза́ми свои́ми? Рассерди́сь, я не хочу́ любви́ твое́й, потому́ что сам не люблю́ тебя́.
У нас же все бу́дут сча́стливы. О, мы убеди́м их, что они́ тогда́ то́лько и ста́нут свобо́дными, когда́ отка́жутся от свобо́ды свое́й для нас и нам покоря́тся. И что же, пра́вы мы бу́дем и́ли солжём? Они́ са́ми убедя́тся, что пра́вы. Свобо́да, свобо́дный ум и нау́́ка заведу́т их в таки́е де́бри[52] и поста́вят пред таки́ми чу́дами и неразреши́мыми та́йнами, что одни́ из них истребя́т себя́ сами́х, други́е истребя́т друг дру́га, а тре́тьи, оста́вшиеся, слабоси́льные и несча́стные, приползу́т к нога́м на́шим и возопи́ют к нам: «Да, вы бы́ли пра́вы, спаси́те нас от себя́ сами́х». Тогда́ мы дади́м им ти́хое, смире́нное сча́стье, сча́стье слабоси́льных суще́ств, каки́ми они́ и со́зданы.
Да, мы заста́вим их рабо́тать, но в свобо́дные от труда́ часы́ мы устро́им им жизнь как де́тскую игру́, с де́тскими пе́снями, хо́ром, с неви́нными пля́сками. И не бу́дет у них никаки́х от нас тайн. Мы бу́дем позволя́ть и́ли запреща́ть им жить с их жёнами, име́ть и́ли не име́ть дете́й – и они́ бу́дут нам покоря́ться с весе́льем и ра́достью. И они́ пове́рят реше́нию на́шему с ра́достью, потому́ что оно изба́вит их от вели́кой забо́ты реше́ния ли́чного и свобо́дного. И все бу́дут сча́стливы, все миллио́ны суще́ств.
Говоря́т, что ты придёшь и вновь победи́шь. Знай, что я не бою́сь тебя́. Знай, что и я был в пусты́не, что и я благословля́л[53] свобо́ду, кото́рой ты благослови́л люде́й, и я гото́вился стать в число́ избра́нников твои́х. Но я очну́лся и не захоте́л служи́ть безу́мию. Я верну́лся и примкну́л[54] к тем, кото́рые испра́вили по́двиг твой.
За́втра же ты уви́дишь э́то послу́шное ста́до, кото́рое бро́сится подгреба́ть горя́чие у́гли к костру́ твоему́. И́бо е́сли был кто всех бо́лее заслужи́л наш костёр, то э́то ты. За́втра сожгу́ тебя́́. Dixi[55]».
Вопросы и задания
1. Когда и где происходит действие рассказа?
2. Как встречает Иисуса народ и церковная власть?
3. Каким вы себе представляете Великого инквизитора (внешность, манеры, характер, жизнь до встречи с Христом)?
4. Почему Христос мешает Великому инквизитору? На какие нравственные критерии опирается религия Христа?
5. Видит ли автор разницу между Христом и христианством? Как вы понимаете слова Достоевского: «Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом вне истины, нежели с истиной»?
6. С какими мыслями Великого инквизитора мог бы согласиться Раскольников?