Глава 4Муза на службе семейной свары[291]
Архивные документы XVIII века содержат сведения о многочисленных семейных конфликтах в дворянской среде, связанных с разделом имущества. Многие из них изобилуют красочными описаниями ссор, нередко сопровождавшихся бранью, взаимными оскорблениями и рукоприкладством, насильственным захватом чужого имущества и пр. Нередко подобные конфликты длились по многу лет, иногда десятилетий, все более запутываясь, обрастая новыми обстоятельствами и эпизодами, а взаимная вражда передавалась по наследству следующим поколениям. С разрешением таких конфликтов власти, как правило, не спешили – и потому, что разобраться в них было далеко не просто, и потому, что и у одной, и у другой стороны зачастую оказывались влиятельные покровители, и потому, наверное, что затяжные дела сулили чиновникам немалые доходы. Бывало и так, что сами наследники не спешили с разделом имущества, покуда не становилось ясно, что вести и далее совместное хозяйство по тем или иным причинам уже невозможно. Каждый отдельный конфликт, в качестве микроисторического казуса, кейса может быть интересен исследователям как своими деталями, так и в плане изучения родственных связей, внутрисемейных отношений, истории конкретной семьи, а также проявлявшихся в ходе конфликта практик и социальных представлений. Но при этом воссоздать полную картину происходившего бывает совсем непросто, поскольку некоторые ее фрагменты, имевшие криминальный характер, выделялись, выражаясь современным юридическим языком, в отдельное производство и сведения о них рассыпаны по разным архивным фондам. Какие-либо обобщения, какая-либо типологизация подобных конфликтов вряд ли возможны ведь,
как известно, «все счастливые семьи счастливы одинаково, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Поэтому обращение историка к тому или иному конфликту может быть оправдано либо соответствующими целями исследованиями, либо его какими-то уникальными особенностями. Именно такой уникальный характер, как представляется, и носит дело, о котором пойдет речь ниже, ибо в борьбе за имущество одна из сторон использовала не вполне обычные средства – поэтическое и изобразительное искусство.
События, о которых пойдет речь, разворачивались в Белгородской губернии в начале 1770-х гг., а первый связанный с этим делом эпизод, о котором нам известно, относится к 20 января1771 г., когда отставной секунд-майор Иван Герасимович Лутовинов обратился в Брянский городовой магистрат с явочной челобитной, в которой сообщал: «В прошлом 1770-м году декабря 6 дня получил я брянского уезду помещика Василья Иванова сына Тутолмина[292] села Бытова чрез крестьянина Ивана Филатова сына Антонова посквильное письмо на мое имя, которое вредительно и законам противное по чину моему и благородности дворянства. Оное ж письмо кем писано, я признаю и о том где надлежит впредь представить имею». За этим обращением следовал текст самого пасквиля:
«На конверте подписано тако:
Милостивому господину
Ивану Ерасимовичу Лутавинову да вручитца
Честно от попа Ивана
Как я служил на кобыле и воевал, назывался безмерно
толстой литвин.
Видом жирной и называли глупой исполин.
Достоинство свое воображал,
Всегда себя глуп и пьян и не держал.
За то я шелудивой кобылы лишился,
Выгнан и в пределах своих поневоле явился,
Где нашел дом свой в порятке,
Разсуждал буду жить в достатке.
По несчастию нашел богатое сокровище – отца, мать, сестру,
а за всеми пять душ шелудивых
Семь свиней, пять овец и три курицы поршивых
Розсудил, что не токмо жить, но и удавитца нечим.
Вздумал напитца пьян и петь голосом овечьим,
При том тоску свою забуду,
Больше в том доме жить не буду.
Ударя отца взашенку, а слугу в поленья смертельно изувеча,
Уберегу зато толстыя свои плеча.
Откуда поехал з женой и ребятишки к старухе в дом
нераздельной.
Оне, хотя скупее и злонравнее,
Будет ко мне избранна.
Вкоренясь в дом сей, делаю порядок бездельной, хотя она
старуха
Жалеть хлеба не будет, что из насильного владения чужой
и расхищенной
По две свиных туш и по полудюжине боранов в сутки,
да пустит убирать,
Шелудивыя наши желудки наполнять.
Бедных крестьян, что они не наши и не в розделе,
Вконец розорить.
Правда, несмысленая я скотина, доныне какой ис того
происходит мятеж,
За что моего и старухина имения не достанет в платеж.
Ах, какая я алчная прожора,
Не имею стыда и никакова зазора.
Боже, со всем семейством допусти меня в покояния не <нрзб.>
ради
За то зло в немилосердое воздаяния.
Хвалился я по глупости знатным дворянином и доход
представлял две тысячи в год.
Приехав в дом свой, нашол один и то бедной заход.
Ныне все просто узнали, что однадворец, а не дворянин.
С простыми наряду состою простой мирянин.
Из бутылок брагу выливаю,
Стокан кринки до дна выпиваю.
Да и резон мне дураку брагу тянуть, понеже в благословение Получил я стопу
Ис которой ту брагу тяну во всю жопу».[293]
Нетрудно заметить, что автор этого сочинения не отличался большим поэтическим даром, однако написанный им текст позволяет предварительно реконструировать суть породившего его конфликта. Согласно доморощенному поэту, Лутовинов, который, по-видимому, был человеком высокого роста и довольно полный, выйдя в отставку, счел, невозможным жить в собственном имении, где проживали другие члены его семьи, и вместе с женой и детьми переехал к некоей старухе, поселившись в ее доме, представлявшем собой часть не разделенного наследственного имущества. Подобный конфликт вряд ли заслуживал бы внимания, если бы не характер оскорблений, которые автор пасквиля адресовал Лутовинову. Так, особенно примечательно, что, по мнению стихотворца, уровень благосостояния отставного секунд-майора не позволял ему считаться не только знатным, но и вообще дворянином, и соответствовал лишь статусу однодворца, «простого мирянина». Иначе говоря, дворянский статус, с точки зрения пасквилянта, должен был быть непременно сопряжен с прочным материальным положением. Конечно, не случайно и появление здесь слова «однодворец» поскольку дело происходило в южных регионах страны, где однодворцы составляли значительную часть населения. Не менее примечателен и адресованный Лутовинову упрек в разорении крестьян. Таким образом, в этом сочинении мы находим отголоски социальных представлений, но, чтобы понять их природу, необходимо хоть что-нибудь узнать об адресате пасквиля и его авторе.
Надо заметить, что сведения о двух ветвях рода Лутовиновых, известного тем, что из него происходила мать И. С. Тургенева, а также благодаря героине статьи О. Е. Глаголевой,[294] сохранились с XVI и XVII вв. и, таким образом, претензии нашего Лутовинова, если не на знатность, то по крайней мере на принадлежность к родовому дворянству, были не безосновательны. Полную родословную роспись Лутовиновых обнаружить не удалось, но в материалах Герольдмей-стерской конторы начала XIX в. имеются документы, содержащие некоторые интересующие нас сведения. В 1805 г. надворный советник Иван Иванович Лутовинов обратился в Герольдию с просьбой выдать ему копию герба, объявив при этом, что его предок и полный тезка, тоже Иван Иванович, служил по Мценску еще во времена царя Иоанна Васильевича; его сыну Трофиму в 1622 г. была дана жалованная вотчинная грамота, внук Марк служил по московскому списку и в 1668 г. был мценским воеводой, правнук Иван был воеводой в Саратове и Карачеве, а праправнук Андрей (дед просителя) в 1726–1727 гг. был комиссаром в Орловской провинции, а затем воеводой в Крапивне.[295] Два года спустя Иван Иванович подтвердил, что также обратившийся в Герольдию с просьбой о записи в губернскую родословную книгу секунд-майор и полтавский помещик Федор Степанович Лутовинов является его родственником и имеет с ним общего предка. Между тем, как выясняется, Федор Степанович приходился двоюродным братом интересующего нас Ивана Герасимовича. Родословную своей ветви рода Федор Степанович знал в шести коленах и возводил к некоему Феофану Федоровичу Лутовинову по прозвищу Томила. Внуком этого Феофана был Назарий Федотович, у которого было четыре сына. Один из них, Степан, был отцом просителя, а другой, Герасим[296] – отцом адресата пасквиля. Из документов этого дела также становится известно, что дед Ивана Герасимовича Назарий служил по Обояни и в 1706 г. указом Петра I ему там была дана вотчина, после чего он продал свое имение в Мценском уезде одному из родственников, а крестьян перевел в свою новую вотчину, что, собственно, объясняет отсутствие у его потомков связей с Мценским уездом, название которого запечатлено в творчестве Тургенева.[297]
Основные факты биографии самого Ивана Герасимовича содержатся в его также находящемся в документах Герольдии формулярном списке 1788 года.[298] Согласно этому документу, он родился в 1732 г. и в сентябре 1747 г. пятнадцати лет от роду был зачислен солдатом в Псковский карабинерский полк. При этом еще в 1740 г., когда нашему герою было всего восемь лет, из Белгородской губернии в Герольдию сообщали, что «Волковского уезду села Обратеницы Герасим с сыном Иваном Лутовиновы… служат в полках, а в которых нет известия».[299] То есть отец Лутовинова, по-видимому, находился в это время на военной службе, а сын был при нем. Прослужив в солдатах всего восемь месяцев Иван Герасимович был произведен в капралы, через год с небольшим – в подпрапорщики, а еще через месяц – в каптенармусы. В июне 1750 г. он стал вахмистром и полковым писарем и исполнял эти обязанности до 1757 г., когда получил чин прапорщика. Еще через три года он стал адъютантом, в 1763 г. – поручиком, в 1768 г. – ротмистром, а в июне 1769 г., за полтора года до начала нашей истории, вышел