[311] Посланный на основании этой челобитной в Суздальцево каптенармус Григорий Бурый свидетельствовал: «а показанная мать ее Адалимовой Федосья Салова забита и сверху хором на спальни испражнение видимо, причем видели и посторонние люди».[312]
Посылка из Севска чиновников для увещевания Елизаветы Адалимовой, судя по всему, ни к чему не привела и 23 сентября того же года Салова извещала губернатора о новом витке конфликта:
«когда я вышла для телесного своего испражнения в имеющейся близ харом нужник, тогда оная дочь моя, скоча на крыльцо, кричала оному мужу своему такими словами: застрели де ее старую ведьму… которой, будучи с нею, дочерью моею, а своею женою в том убитию меня согласии, ухватя ружье, заряженное дробью, в тот нужник выстрел и учинил, точию во оном меня по счастию моему не утрафил, а утрафил в бывшею со мною в том нужнике для выеду меня по стрости моих лет крепосную мою девку Катерину Алферову, у которой от того выстрелу и вынятой дробины и по осмотру в Брянской воеводской канцелярии оказалось, а на досках того нужника дробины и ныне значут».[313]
Этот эпизод, лишь дополняющий картину быта и нравов провинциального дворянства, можно было бы опустить, если бы он не был своеобразным довеском к предшествовавшему ему другому, на который нельзя не обратить особого внимания.
Еще в июле в Суздальцево прибыл присланный из Трубчевской воеводской канцелярии для раздела земли поручик Попов. Произвел ли он наконец раздел, которого так долго добивалась Елизавета Адалимова, неизвестно, но именно ему Иван Лутовинов передал некое произведение искусства, а именно картину, вынесенную из спальни Адалимовых крепостной девкой Авдотьей Васильевой.
И картина, и девка были доставлены поручиком в Трубчевск. Оттуда губернатору, пересказывая поданную Лутовиновым челобитную, докладывали, что «на картине – тещи ево, также ево, Лутовинова, жены и детей лицы, в коих оной тещи ево лице написано чрез бесчеловечное ругательство объявленной дочери ее, Елисаветы Адалимовой, исключено ис подобия человеческого образа, каковых де ругательств богомерзких ис того от детей матерям, но иже посторонних, не только в православных, но и варварах сыскаться не чаятельно».[314]
Авдотья Васильева, которой оказалось 18 лет от роду, была допрошена и поведала следующую историю:
«а взяла она Авдотья тот портрет ис спальни, где находятся в покоях означенная Елисавета Афанасьева дочь и муж ее Гаврила Адалимов без бытности их обоих в доме не по чьему подговору, а сама собою, только по прозьбе вышереченной госпожи Лутовиновой девок Ненилы Осиповой, Елены Прохоровой, кои шли того ж дня за водою и просили ее, чтоб тот портрет по желанию их господ как-нибудь вынести. И что тем портретом вышереченныя господин надворный советник Адалимов и жена ево Елисавета ругаются бесчесным образом и приезжающим к ним гостям ис того делают посмеяние. А писал оной портрет в нынешнем 1773 году в июне месяце перед троицкою неделею человек дворовой Егор Мартынов, а чей по прозванию не знает, брянского помещика порутчика Фаддея Петрова сына Тютчева, а только по прозьбе оных надворного советника Адалимова и жены ево Елисаветы с таким при том от них оному человеку прошением, чтоб не изъясняя подлинного имени означенных майора Лутовинова жены, детей и тещи ево лиц, но только именован оной на аднадворца Ивашки (коим именем, как она девка навсегда слыхала, что он, Адалимов, вышереченного Лутовинова называет) жены, детей ево Лутовинова и старушкина персоны написаны были. Которой живописец, человек реченного господина Тютчева Егор Мартынов, по той прозьбе портрет и написал и ко оному Адалимову и жене ево в дом принес, и тот портрет ими разсматриван, и по разсмотрении того портрета Адалимов сказал ему, что во оном лицы против вышеписанных персон Лутовинова, жены и тещи написаны гораздо явственны и сходны и кто де посмотрит, тот может догадаться. И, дав ему за работу денег два рубли, приказал переправить иным образом со изъяснением старушкина лица собачьим или иным зверским каким видом, которой живописец взял и, переправя, обратно к ним на третей день картину принес, за что он Адалимов еще дал ему денег один рубль. После того как означенного Тютчева человек Иван Бочков проведал, что оной портрет писан к ругательству объявленных господ Саловой и Лутовиновых, то оной пересказал ходящей за детьми ево господина Тютчева маме старухе, которая, услыша таковое ругательство дворянскаго рода, написала о том непорядочном предписанного человека Мартынова поступке в Москву к господину своему реченному Тютчеву, а оной Мартынов, узнав о том письме, прибежав к вышереченному надворному советнику Адалимову, прасил, чтоб тот портрет бы переписал, дабы никто не мог догадаться, а особливо господин ево, и что оной писан… или и совсем уничтожить, пред ставя при том, естли де господин ево о том узнает, то от него истязан и в сылку сослан будет. На что оной, Адалимов сказал ему, чтоб он того не боялся, а когда де кто спросит, то он скажет, что тот портрет к нему прислан из Москвы».[315]
Свои показания Авдотья дополнила именами смеявшихся над картиной гостей Адалимовых, а также заметила, что совершила этот поступок потому, что не знает точно, кому из господ она сама в действительности принадлежит. Надо заметить, что любители искусства Адалимовы отреагировали на случившееся мгновенно. Уже на следующий день Гаврила Иванович подал челобитную о побеге своей крепостной Авдотьи Васильевой. Именно из этой челобитной мы заодно узнаем, что его брак с Елизаветой Адалимовой не был первым. По утверждению Адалимова, Авдотья «с уборнаго столика снесла собственнаго моево табакирку большую томпаховую вызолоченую ценою осмнатцать рублев, в ней лежащих после первой моей жены перстень золотой осыпной греческими алмазными искры ценою сорок пять рублев, два кольца золотых под литерами латынскими (1) МА(2) DE ценою десять рублев пятьдесят копеек, перстень золотой с томпасом – тринатцать рублев, две запанки золотых одинаких, в которых вставлена по одному розу – цена шестнатцать рублев, жемчугу ориэнтального мелкого, что на руках носят, десять ниток – цена сорок две рубли».[316] Однако, несмотря на то, что драгоценности на общую сумму почти в 150 рублей были описаны с такими характерными деталями, доказать обвинения против девушки, по-видимому, не удалось: сама Авдотья утверждала, что ничего не крала, а доставивший ее в Трубчевск поручик Попов показал, что, кроме картины, у нее в руках ничего не было.
Обратимся теперь к показаниям Авдотьи. Упоминающийся в них Фаддей Петрович Тютчев был одним из богатейших людей того времени. Он владел примерно 4,5 тыс. крестьянских душ, причем основные его владения находились именно в Брянском уезде, а центром их было село Хотылево, в приходе которого, как упоминалось выше, находилось и сельцо Суздальцево. В Хотылево Тютчев в 1763 г. построил церковь Спаса Преображения, остатки которой сохранились и поныне и которую, надо думать, посещали и герои этой истории.
Побывавший в имении Тютчева как раз в 1772 г. мемуарист Г. Добрынин вспоминал: «У ворот его дома церковь каменная, снаружи хороша и внутри, как мы видели после, украшена не скупою рукою. Двуэтажный дом, хотя деревянный, однакож выгоден и огромен. Меблирован богато и со вкусом, и при свечах показался он мне еще великолепнее, нежели он был в самом деле. Расположение покоев, их многочисленность, картины, комоды, шкафы, столики, бюро красного дерева; все сие в надлежащем порядке и чистоте, а затем уже следует по порядку: вместо подсвечников – шандалы, вместо занавесок – гардины, вместо зеркал и паникадил – люстра, вместо утвари – мебель, вместо приборов – куверты, вместо хорошего и превосходного – “тре биен” и “суперб”».[317] Добрынин упоминает, что застал в доме Тютчева много гостей, который хозяин угощал роскошным обедом. Не исключено, что в их числе могли быть и его соседи Лутовиновы и Адалимовы. Стоит также обратить внимание на упоминание Добрыниным картин в доме Тютчева. Возможно, среди них были и написанные его крепостным художником Егором Мартыновым, о чем посещавшим дом соседям наверняка было известно.[318]
Вернемся, однако, к показаниям девки Авдотьи. Во-первых, примечательна реакция на случившееся дворовых Тютчева, решивших вступиться за поруганную дворянскую честь. При этом, показательно, что угроза обвинения в оскорблении дворянского достоинства показалась художнику столь страшной, что он ожидал за свой поступок самого сурового наказания, причем не со стороны властей предержащих, а собственного хозяина. Судя по всему, не одобряла поступок Адалимовых и Авдотья. Легко представить, что дворовые проживавшие в одном доме со смертными врагами, будучи постоянно свидетелями их стычек, ссор и обмена «любезностями», вряд ли оставались равнодушными и невольно принимали ту или иную сторону. Наконец, для нас очень важно свидетельство Авдотьи о том, что Гаврила Адалимов называл Лутовинова однодворцем, и соответствующую надпись велел сделать на злополучной картине. Именно на это, как мы помним, был сделан акцент и в стихотворном пасквиле. Конечно это вовсе не доказывает авторство Адалимова. Он мог заказать сочинение пасквиля также, как заказал и картину, но, как и в этом случае, он без сомнения был его вдохновителем и автором идеи. Обращает на себя внимание и то, что на картине в карикатурном виде Гаврила Иванович велел изобразить не только тещу и свояченицу с мужем, но и их малолетних детей. Из уже упоминавшегося формулярного списка Лутовинова известно, что детей у них с женой было двое – сын Николай, которому в 1773 г. исполнилось 11 и дочь Анна, которой в это время было 9 лет.