На протяжении ряда лет члены этой семьи время от времени жили на наемных квартирах, а значит, обладали хотя бы минимальными средствами для их оплаты. Показательны и браки двух сестер Бахметевых, первая из которых была сперва выдана за подьячего, а вторая и вовсе за иноземца, в то время как их братья женились на крепостных. Ну, и конечно, вряд ли случайностью можно объяснить то обстоятельство, что братья Бахметевы нанимались на службу к представителям русской знати того времени. Причем, показательно, что их, как кажется, легко принимали в службу, потом они также легко ее покидали и переходили в другие дома. Конон Зотов согласился отвезти их в Петербург, по-видимому, не особенно интересуясь, были ли они вольными или крепостными. Вероятно, такой способ путешествия – в качестве сопровождающих дворянина – был более безопасным, но обратно в Москву они вернулись самостоятельно. А перед этим жена Луки Анна, прожив полгода в доме Зотова (в качестве кого?), чтобы отправиться к мужу из Москвы в Петербург, наняла подводу (а значит, опять же у нее были на это средства) и благополучно, скорее всего без паспорта, достигла пункта назначения, не будучи пойманной в качестве беглой. Лука Бахметев первым браком был женат на дворовой Шереметевых и не исключено, что Головина могла его знать, а потому и приняла к себе на службу. При этом неопределенный социальный статус ее нового работника, судя по всему, ее также не беспокоил. Возможно, Лука рассказал ей, что прежний хозяин его отпустил, и этого ей показалось достаточно. Вместе с тем, как хорошо известно, именно наиболее состоятельные душевладельцы наиболее охотно принимали беглых, тем самым сознательно нарушая закон, хотя вроде бы они не нуждались в лишних рабочих руках.
Все эти разрозненные и, на первый взгляд, малозначительные детали проливают свет на малоизвестные и пока плохо поддающиеся интерпретации стороны повседневной жизни и особенности социальных отношений в России петровского времени. В какой степени эти особенности были особенностями именно петровского времени? Были ли они связаны с теми переменами, которые внесли в жизнь русского общества преобразования Петра I? Все эти вопросы пока остаются без ответа и требуют дальнейших архивных разысканий.
Раздел 2Историческая память
Глава 1Основание Санкт-Петербурга: приключения одного мифа[345]
Миф и «правда истории» – две категории, чьи сложные взаимоотношения в последнее время стали предметом изучения и споров многочисленных исследователей самых разных специальностей. Еще относительно недавно ни у кого не вызывало сомнения, что историк должен всегда стремиться «разоблачить» миф и рассказать, как было «на самом деле». Однако в современной науке сложилось представление о том, что миф – это «не “выдумка”, не “пережиток прошлого”, а некий первичный язык описания, в терминах которого человек с древнейших времен моделировал, классифицировал и интерпретировал самого себя, общество, мир».[346] Миф органично входит в образ прошлого и составляет основу массового исторического сознания, которое, таким образом, мифологично по своей природе, причем «мифологизирование истории не исчезает, оставаясь вплоть до настоящего времени важным способом осмысления и переживания прошлого».[347] К тому же, в то время как категория мифа таким образом реабилитирована, основанный на научном исследовании исторический нарратив на рубеже XX–XXI веков на волне постмодернизма в своих претензиях на истину и сам был подвергнут сомнению и стал рассматриваться как вариант мифа,[348]вследствие чего многие историки предпочитают теперь воздерживаться от утверждения, что знают, как было «на самом деле».
Внимание историков теперь все более привлекает не столько разоблачение мифов, сколько их изучение, выявление истории их появления и бытования, их культурной функции. Так, к примеру, А. Л. Юрганов отмечает, что современными исследователями убедительно доказано, что Святополк Окаянный не повинен в гибели князей Бориса и Глеба, а их убийство было в действительности организовано Ярославом Мудрым. «Подобное изучение исторического прошлого, – пишет историк, – чрезвычайно полезно, но необходимо помнить, что для людей русского средневековья, воспитанных на христианских идеях сказаний, которые традиционно описывали трагедию князей “страстотерпцев”, убийство совершил именно Святополк… То, чего не было в “действительности”, как раз было “на самом деле”. Более того, на идеальных примерах князей, погибших, но не совершивших греха клятвопреступления, воспитывались поколения князей русского средневековья».[349] Иначе говоря, русские люди хотели верить, что убийцей был именно Святополк, и они нуждались именно в такой мифологизированной истории Бориса и Глеба – первых собственных русских святых, к тому же дававшей столь необходимые нравственные примеры.
Юрганов поясняет эту мысль и на примере другого исторического мифа – легенды о благословении Дмитрия Донского Сергием Радонежским накануне Куликовской битвы, а также об участии в ней иноков Пересвета и Осляби. Мифологический характер этого рассказа был убедительно доказан В. А. Кучкиным. Однако, по мнению Юрганова, автор «Сказания о Мамаевом побоище» – наиболее раннего текста, содержащего эту легенду, – вероятно, знал, что «от него ждут не той “правды”, которая показывает, как было “на самом деле”, а той, которая, вопреки нашим знаниям о “действительности”, должна была быть». Историк специально подчеркивает, что «Сказание» – «литературное произведение, созданное по законам жанра повестей для чтения утешительно-поучительного и назидательного». Возможно, автору повести были хорошо известны реальные факты, «но их значимость не представляла тогда особого интереса»: «То, что недостоверно по отношению к вопросам, которые задает источнику В. А. Кучкин, достоверно (то есть достойно веры) в контексте средневекового миропонимания исторических событий».[350]
В сущности, оба приведенных выше примера показывают, что уточнение тех или иных деталей событий прошлого, несомненно интересных и важных для профессионального историка, но ничего принципиально не меняющих в наших общих представлениях о русской истории, как ни парадоксально, оказывается менее значимым, чем возникшие на основе этих событий мифы, в течение веков формировавшие национальную идентичность, и, таким образом, сыгравшие в русской истории едва ли не большую роль, чем те реальные события, которые стоят за этими мифами.
Яркий пример подобного же, сходного со средневековым восприятием прошлого, но отнюдь не средневековым человеком, а нашим современником представлен в «Диалогах с Иосифом Бродским» Соломона Волкова. В одной из бесед поэт высказывает собственный взгляд на Петра Великого, несомненно далекий от существующего в исторической науке, на что в предисловии к русскому изданию книги, характерно озаглавленном «Своя версия прошлого», обращает внимание Я. А. Гордин. Но высказывания Бродского заканчиваются весьма знаменательными словами, фактически обессмысливающими это уточнение Гордина: «Таким, по крайней мере, Петр Великий мне представляется. Или таким я хотел бы, чтобы он был».[351] Иначе говоря, поэт как бы заявляет: меня не интересует, каким был Петр «на самом деле», для меня важнее образ, существующий в моем сознании.
Вряд ли нужно доказывать, что, даже вооружившись всей массой накопленных исторической наукой знаний и опровергнув с ее помощью неточности в высказываниях Бродского, мы все равно не сможем противопоставить его взгляду однозначную и непротиворечивую оценку личности и деятельности Петра. А с другой стороны, может быть, образ Петра, существовавший в сознании гениального поэта и, несомненно, влиявший на его восприятие Петербурга, которому посвящено столько замечательных стихотворений Бродского, был не менее значим для русской культуры, чем знания, накопленные исторической наукой?
К тому же с именем Петра связано множество легенд и мифов, существующих не только в массовом сознании, но встречающихся и на страницах вполне научных сочинений. Один из таких исторических мифов – миф, укладывающийся всего в четыре слова: «Петр Великий – основатель Петербурга». Нет, конечно, Петербург был действительно основан Петром I, и это вполне справедливо считается одним из его великих «деяний», неотъемлемой частью его программы преобразований, логично и естественно в нее вписанным. Но как, собственно, произошло само событие основания новой столицы России?
Вероятно, если попытаться представить себе, как именно Петр основал Петербург, в нашем сознании прежде всего непременно возникнет образ, созданный А. С. Пушкиным во вступлении к поэме «Медный всадник»:
На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел. Пред ним широко
Река неслася; бедный челн
По ней стремился одиноко.
По мшистым, топким берегам
Чернели избы здесь и там,
Приют убогого чухонца;
И лес, неведомый лучам
В тумане спрятанного солнца,
Кругом шумел.
И думал он:
Отсель грозить мы будем шведу.
Здесь будет город заложен
Назло надменному соседу.
Этот словесный образ дополняют и многочисленные широко известные изображения.
Между тем, историкам известно, что никакого документа, указа, распоряжения или хотя бы записки, в которой царь приказывал бы заложить (основать) будущую столицу империи, не существует. И все же, описание основания Петербурга существует. Так, американский историк Р. Масси в своей чрезвычайно популярной на