Западе и переведенной на русский язык книге «Петр Великий», по мотивам которой в 1986 г. в США был снят фильм с участием Максимилиана Шелла, Ванессы Редгрейв, Омара Шарифа и др., делает следующее примечание: «Существует легенда, по которой Петр одолжил мушкет у одного из солдат, штыком вырезал две полоски дерна из почвы заячьего острова, сложил их крестом и сказал: “Здесь будет заложен город”. Солдаты начали рыть ров, в котором обнаружилась рака с мощами Св. Андрея Первозванного – небесного покровителя России. В этот момент над головой Петра пролетел орел и уселся на верхушке двух берез, соединенных кронами наподобие арки. На этом месте были выстроены восточные, или Петровские, ворота будущей крепости».[352]
На первый взгляд, действительно все элементы легенды налицо: начали копать ров и нашли (совершенно случайно!) мощи Св. Андрея – явное знамение свыше, да еще невесть откуда прилетел орел – птица в этих местах явно редкая. Между тем, Масси лишь пересказывает хорошо известную историкам версию основания Петербурга, восходящую не к устной легенде, а зафиксированную письменно, причем в повести, созданной, как считается, в петровское время. Называется она «О зачатии и здании царствующаго града Санктпетербурга»; рукопись ее хранится в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки в Петербурге. Впервые она была опубликована и, таким образом, введена в научный оборот в 1863 г., а в последний раз – в приложении к книге Ю. Н. Беспятых «Петербург Петра I в иностранных описаниях» в 1991 г.
Под датой 14 мая 1703 г. в этой повести имеется следующий текст:
«.. Взяв у солдата багинет и вырезав два дерна, [Петр] положил дерн на дерн крестообразно и, зделав крест из дерева и водружая реченные дерны, изволит говорить: во имя Иисус Христово на сем месте будет церковь во имя верховных апостолов Петра и Павла».
Под 16 мая 1703 г.:
«16, то есть в день пятидесятницы, по божественной литоргии с ликом святительским и генералитетом и статскими чины от Канец изволил шествовать на судах рекою Невою, и по прибытии на остров Люнстранд [Заячий] и по освящении воды и по прочтении молитв на основание города, и по окроплению святою водою, взяв заступ, первое начал копать ров; тогда орел с великим шумом парения крыл от высоту спустился и парил над оным островом.
Царское величество, отшед мало, вырезал три дерна и изволил принесть ко означенному месту; в то время зачатаго рва выкопано было земли около двух аршин глубины, и в нем был поставлен четвероугольный ящик, высеченной из камня, и по окроплении того ящика святою водою изволил поставить в тот ящик ковчег золотой, в нем мощи Святаго апостола Андрея Первозванного, и покрыть каменною накрышкою, на которой вырезано было: “По воплощении Иисус Христове, 1703, майя 16 основан царствующий град Санктпетербург великим государем царем и великим князем Петром Алексеевичем самодержцем всероссийским” и изволил на накрышку онаго ящика полагать реченные три дерна з глаголом: во имя отца и сына и святаго духа, аминь, основал царствующий град Санктпетербург.
Тогда его царское величество от лица святительского и генералитета и от всех тут бывших поздравляем был царствующим градом Санктпетербургом. Царское величество всех поздравляющих изволил благодарить; при том была многая пушечная пальбы; орел видим был над оным островом парящий. Царское величество, отшед к протоку, которой течение имеет меж Санктпетербургом и кронверком, по отслужении литии и окроплении того места святою водою, изволил обложить другой роскат. Тогда была вторишная пушечная пальба, и между теми двумя раскатами изволил размерить, где быть воротами; велел пробить в землю две дыры и, вырубив две березы тонкие, но длинные, и вершины тех берез свертев аконцы, поставлял в пробитые дыры в землю наподобие ворот. И когда первую березу в землю утвердил, а другую поставлял, тогда орел, спустясь от высоты, сел на оных воротах; ефрейтором Одинцовым оной орел с ворот снят. Царское величество о сем добром предзнаменовании весьма был обрадован…».
Сразу же обратим внимание на то, что под разными числами в повести описываются, в сущности, одинаковые ритуалы, что уже само по себе выглядит подозрительно. Во-вторых, очевидно, что Масси рассказ повести явно исказил. С одной стороны, он попытался как бы сгладить детали, показавшиеся ему, по-видимому, наименее правдоподобными. С другой, вложил в уста Петра отсутствующую в повести фразу «Здесь будет заложен город». Откуда же она взялась? Между тем, в своей версии изложения повести американский историк не одинок.
В 1887 г. вышла в свет впоследствии много раз переиздававшаяся книга известного историка Петербурга и его окрестностей М. И. Пыляева «Старый Петербург». Пыляев довольно точно передал вышеприведенный рассказ повести «О зачатии здании…», но также сделала при этом небольшие поправки, постаравшись скорректировать текст повести таким образом, чтобы он был более понятным современному ему читателю. Во-первых, дабы развеять сомнения относительно даты основания города, он соединил описанные под 14 и 16 мая события под одним 16-м числом. Во-вторых, он счел необходимым пояснить, как именно ефрейтор Одинцов «снял» орла с дерева: «Одинцов снял его выстрелом из ружья». Причем вместо слова «багинет», которым Петр якобы вырезал дерн, чтобы отметить место закладки крепости, в книге Пыляева фигурирует слово «башнет», требующее пояснения. Если слово «багинет» имеется в «Словаре русского языка XVIII века» и обозначает штык,[353]то слова «башнет» никогда не существовало. По-видимому, мы имеем тут дело с забавной опечаткой. Во времена Пыляева авторы книг еще не пользовались не только компьютерами, но даже пишущими машинками и сдавали в типографии рукописи. Наборщик же книги Пыляева, очевидно, прочитал сочетание курсивных букв ги как ш, в результате чего и получился башнет.
Но самая главная поправка, сделанная Пыляевым при пересказе текста повести, состояла как раз в том, что он опустил приведенные там слова Петра о закладке Петропавловской крепости и вместо этого ввел следующий текст: «… положив их крестообразно, сказал: “Здесь быть городу”».[354]
Но зачем понадобилась такая подмена? И тут мы вновь сталкиваемся с особой функцией исторического мифа. По всей видимости, ко времени написания Пыляевым «Старого Петербурга» пушкинские слова «Здесь будет город заложен» уже превратились в крылатую фразу, прочно вошли в общественное сознание и стали частью исторической мифологии. Словосочетание «основание Петербурга», вызывающее в нашем сознании ассоциацию с созданным Пушкиным образом этого события, ту же ассоциацию вызывало уже у людей второй половины XIX в. Сознательно или бессознательно, но для того, чтобы сделать свой рассказ правдоподобным, достоверным, Пыляев просто вынужден был этот образ воспроизвести.[355]Как удачно заметил о Петре I другой поэт, А. А. Вознесенский, «мы знаем исторического садиста, в животном восторге самолично рубившего головы стрельцам, но верим мы пушкинскому образу».[356]
Обратим внимание на два ключевых понятия этого высказывания – «знаем» и «верим». Основанное на исторических источниках знание прошлого – удел по преимуществу профессиональных историков. Вера же сопутствует мифу. Что же касается влияния творчества Пушкина на формирование образа прошлого в массовом сознании, то эта тема, несомненно заслуживает специального изучения. Но слова Вознесенского заставляют сделать небольшое отступление от основной темы данной работы, чтобы вспомнить о еще одном эпизоде царствования Петра, своеобразным образом демонстрирующим и роль, которую в формировании исторических представлений играет изобразительное искусство.
Существующий в сознании большинства россиян зрительный образ расправы царя со стрельцами в 1698 г. несомненно восходит к хорошо известной картине В. И. Сурикова «Утро стрелецкой казни». Между тем, среди искусствоведов широко распространено мнение, что в действительности казнь якобы происходила не на Красной площади, как это изобразил художник. В свете обсуждаемой здесь темы интересна предлагаемая ими трактовка того, почему это было сделано. «В. Суриков переносит действие своей картины «Утро стрелецкой казни» на Красную площадь не только потому, что ему нужна была конкретная обстановка, а в селе Преображенском она не сохранилась. – пишет Н. А. Ионина, – Событие у Лобного места на фоне древнего собора Василия Блаженного и стен Кремля, по его замыслу, приобретало большую историческую убедительность».[357] (Заметим: употребленное здесь слово «убедительность», которое вполне можно заменить словом «достоверность».) Н. А. Иониной вторит искусствовед Н. Молок: «Перенеся действие на Красную площадь, Суриков хотел создать наиболее выразительный, символичный образ и тем самым усилить идеологическое напряжение картины: дескать Петр поразил Москву – и соответственно Россию – в самое сердце».[358]
Действительно, сама Красная площадь имеет устойчивую коннотацию с понятием «сердце России». И зададимся вопросом: если Суриков действительно перенес действие картины на Красную площадь в то время как оно происходило в другом месте и тем самым исказил «историческую правду», то следует ли музейным экскурсоводам, останавливаясь перед этим полотном, всякий раз рассказывать, как было «на самом деле»? Ведь понятно, что перед Суриковым, как художником (в отличие от историка), не стояла задача реконструкции подлинного события: он стремился передать его смысл, который, очевидно, видел в сокрушении Петром старой России. То, что Москва была для Петра символом старины, Кремль еще с 1682 г. ассоциировался со стрельцами и мятежом, а Красная площадь, в свою очередь, была и остается символом Москвы, хорошо известно, и Суриков безусловно достиг поставленной цели, очень точно передав именно