население. В этом значении оно преимущественно используется и в этой книге.
Огромную роль в работе любого ученого играет научная среда, в которой он обитает. Общение на семинарах и конференциях, обсуждение совместных проектов и новых исследований, как и непринужденные беседы, а иногда и случайный, мимолетный обмен мнениями, в том числе с коллегами, чьи научные интересы далеки от твоих собственных, часто становятся толчком к появлению новых идей и новых направлений исследований. Мне повезло работать в уникальной интеллектуальной среде Школы исторических наук ВШЭ, которую составляют люди, искренне увлеченные наукой, историки с огромным научным кругозором и энциклопедическими знаниями прошлого. Всем коллегам по Школе я глубоко благодарен за бесценную возможность научного и дружеского общения, постоянно обогащающего мои собственные научные изыскания.
Отдельные сюжеты, вошедшие в данную книгу, были представлены на научных семинарах Школы исторических наук НИУ ВШЭ, университетов Мюнхена (ФРГ, 2013), Тюбингена (ФРГ, 2014), Страсбурга (Франция, 2015), Отдела русской литературы XVIII века Института русской литературы (Пушкинский дом) РАН (2016), на научных конференциях в Гарвардском университете (США, 2009), Университете Индианы в Блумингтоне (США, 2010), Университете Вены (Австрия, 2012), Лондонском университетском колледже (Великобритания, 2012), Уральском федеральном университете (Екатеринбург, 2015, 2016), а также на 44-м ежегодном конвенте Ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований (США, Новый Орлеан, 2012) и конференции Центра польско-российского диалога и согласия (Варшава, 2015). Хочу поблагодарить всех, кто принимал участие в обсуждении моих докладов: заданные при этом вопросы, высказанные замечания, соображения, рекомендации были для меня, как всегда, чрезвычайно полезны.
Моя особая благодарность коллегам по занятиям русским XVIII веком – Е. В. Акельеву, Е. В. Анисимову, Г. О. Бабковой, Э. Виртшафтер, О. Е. Кошелевой, Г. Маркеру, Д. А. Редину и Е. Б. Смилянской.
Раздел 1Социальная история
Глава 1Кредиторы и должники в русской провинции XVIII века
«В больших городах существует мнение, будто у жителей городков почти не бывает крупных событий: это ложный и обидный взгляд, ведь там бывают банкротства, мошенничества, убийства и скандалы совершенно такие же, как в большом свете».
В предисловии к моей вышедшей в 2006 г. книге о повседневности русской городской провинции XVIII в., основанной на материалах г. Бежецка, было оговорено, что я исключил из своего рассмотрения финансово-хозяйственную деятельность горожан, поскольку эта тема требует специального исследования.[6] Вместе с тем, косвенные сведения об этом аспекте жизни города неизбежно попадали на страницы книги хотя бы в виде информации об источниках доходов горожан, стоимости украденного у них имущества, содержимого их кошельков и пр. При этом и я сам, а позднее и некоторые читатели книги обращали внимание на то, что в использованных документах фигурировали подчас довольно значительные денежные суммы, резко контрастирующие не только со сложившимися в историографии представлениями о благосостоянии городского населения этого времени, но и стараниями самих бежечан представить себя в глазах власти убогими и малоимущими. То, что горожане позиционировали себя подобным образом, вполне объяснимо, поскольку это напрямую было связано с размером налогообложения и иных повинностей, которыми облагало их государство, но становилось очевидным, что для лучшего понимания жизни города необходимо попытаться восстановить истинную картину. Это и стало одной из причин нового обращения к материалам хранящегося в РГАДА фонда Бежецкой земской избы, ратуши и городового магистрата, на сей раз с целью реконструкции экономических аспектов повседневной жизни горожан XVIII в. При этом, как и в предыдущем исследовании, важнейшей целью работы явилось прежде всего выяснение информационного потенциала документов, отложившихся в фонде городового магистрата. Такого рода документов достаточно много, причем как создававшихся с фискальными целями, а также для регулирования торгово-хозяйственной деятельности и, соответственно, непосредственно отражающих экономические аспекты жизни города, так и содержащих косвенную информацию, подчас существенно дополняющую информацию источников первой группы. Как будет показано ниже, именно комплексное использование различных источников позволяет восстановить различные стороны того, что с определенной долей условности можно назвать экономической повседневностью, имея в виду, что повседневная забота о хлебе насущном во все времена составляла существенную часть жизни человека.
Вместе с тем, обращение к этим документам показало, что их информационный потенциал гораздо богаче, чем можно было ожидать. Экономическая повседневность – это лишь одна из граней человеческого бытия, не отделимая от иных аспектов социального и функционирование человека, как участника экономических процессов, в значительной мере определяет его положение в социуме, характер его отношений и взаимодействия с другими его членами. Между тем, организация русского общества XVIII века, его структура, характер взаимодействия и связей внутри него – это активно обсуждаемая и изучаемая тема современной исторической науки. Понять, как было устроено русское общество этого времени, как и почему это устройство менялось на протяжении столетия, в том числе под влиянием преобразований начала века, – это важнейшая научная задача, решение которой рассматривается как предпосылка к раскрытию существа социальных процессов последующего времени.
Общий вид Бежецка: К. К. Спучевский «По Северу России». Т. I. СПб., 1886
Вследствие этого исследование, задуманное первоначально в рамках экономической истории, вышло за его пределы и приобрело, с одной стороны, более многоаспектный характер, а с другой, описание экономической повседневности сконцентрировалось преимущественно на одной сфере, а именно сфере кредитных отношений.
1. Жители Бежецка, их промыслы и доходы
Повторное обращение к документам Бежецкого городового магистрата позволило выявить некоторые новые источники, позволяющие составить общее представление о благосостоянии населения города и ее динамике. Стоит при этом вновь оговориться, что картина, реконструируемая по официальным документам, как мы еще будем иметь возможность убедиться, очевидно отличалась от реальности. Так, А. В. Демкин, сравнивая сведения сказок первой ревизии с данными таможенных книг, справедливо отмечал, что «те же торговые люди делали явки, подчас намного превышающие суммы их оборотных капиталов по сказкам… В этих источниках практически не учитывается кредитный капитал, имевшийся в распоряжении каждого торговца. Нельзя доверять сказкам, если в них указано, что тот или иной торговый человек вел лишь лавочную торговлю».[7]О кредитном капитале речь пойдет в следующем разделе данной работы, а пока посмотрим все же на официальные данные.
Согласно ведомости 1709 г., лишь 28,4 % дворовладельцев Бежецка в качестве основного источника своих доходов указали торговую деятельность. При этом характер перечисляемых ими товаров указывает на то, что речь идет о торговле за пределами Бежецка. Еще 25,6 % источником своих доходов указали разного рода промыслы, продукция которых, скорее всего, также шла на продажу, но, возможно, по большей части в самом городе. 15,5 % жили за счет огородов и «черной» работы.[8]
Составленная в год Полтавской битвы ведомость, конечно же, не может служить точкой отсчета. Нет сомнения в том, что в последующие за этим годы охвативший страну финансово-хозяйственный кризис, постоянные трудовые мобилизации, а также криминальная ситуация отразились и на благосостоянии бежечан. Так, в 1722 г. из Бежецка в Угличскую провинциальную канцелярию доносили, что из-за воров и разбойников в Бежецк и Бежецкий уезд не приезжают купцы из других городов, а бежецкие купцы, в свою очередь, боятся выезжать с товарами за черту города. Следствием этого был недобор таможенных сборов, а поскольку люди также боялись ходить в кабаки, располагавшиеся за чертой города, наблюдался недобор и питейных сборов.[9]
Выявить изменения, произошедшие в городе в петровское время, помогает новая подворная ведомость, составленная в 1725 г.[10] в связи с заменой сбора десятой деньги подушной податью. Каждая запись в этой ведомости перечисляет по именам с указанием возраста всех, проживавших во дворе лиц мужского пола – владельца двора, его сыновей, внуков, родственников, а также, если имелись, и работников. О лицах женского пола в ведомости имеются лишь сведения о их численности в каждом дворе, но без указания имен, возраста и родства по отношению к владельцу двора.
Первое, что бросается в глаза при сравнении ведомостей 1709 и 1725 гг., это сокращение числа дворов. Так, если ведомость 1709 г. зафиксировала 359 посадских дворов, то ведомость 1725 г. содержит описание лишь 280 дворов. Однако из 359 дворов в 1709 г. 11 пустовали, а 46 принадлежали вдовам и 2 незамужним девкам, то есть дворов, которыми владели мужчины, было 300. Правда, 22 из 46 вдов имели малолетних сыновей, которые к 1725 г. должны были быть уже взрослыми и могли быть зафиксированы в качестве дворовладельцев.[11] Впрочем, также могло увеличиться и число вдов, в чьих дворах не было ни одной души мужского пола и которые по этой причине в ведомости 1725 г. не фигурируют. Таким образом, если некоторое сокращение числа дворов с 1709 по 1725 г. и произошло, то оно было незначительным, во всяком случае, достаточных оснований для того, чтобы рассматривать уменьшение числа дворов как результат петровских преобразований нет.
Как и в ведомости 1709 г. в ведомости 1725 г. имеются сведения об источниках дохода дворовладельцев. Однако, если в ведомости 1709 г. в отдельной графе указывался размер платившихся дворовладельцами податей, то в ведомости 1725 г. появилась графа «сумма, сколько имеет всякого торгу». Соответственно запись об источниках дохода заканчивалась словами «капиталу не имеет» (в этом случае данная графа оставалась незаполненной), либо «капиталу имеет на…» (в графе проставлялась сумма в рублях»).[12]
Наибольший интерес представляет, конечно же, сравнение структуры источников доходов. Однако сделать это можно лишь отчасти из-за различных приемов, использовавшихся составителями ведомостей при их описании. Если в ведомости 1709 г. указывается 67 разновидностей источников дохода,[13] то в ведомости 1725 г. их всего 51, что вовсе не означает их реального сокращения, поскольку формулировки, используемые в ведомостях для описания источников доходов, далеко не всегда совпадают и очевидно, что одни и те же виды хозяйственных занятий называются по-разному.
Сопоставим сперва позиции с совпадающими формулировками:
Таблица 1
Если первые четыре графы таблицы не требуют специального комментария, то уже то, что касается торговли луком и чесноком, выросшей в 7 раз, нуждается в пояснении. Согласно ведомости 1709 г. помимо 5 человек, торговавших этим товаром, еще один совмещал продажу лука и чеснока с продажей рыбы, а один – с продажей кожи. Один из 35 посадских, производивших эту торговлю в 1725 г., продавал также «протчие огородные овощи». При этом в ведомости 1725 г. продажа «огородных овощей» фиксировалась отдельно, и ею занимались 6 человек, а также еще один, торговавший овощами и хлебом. Таким образом, общее число бежечан, вовлеченных в торговлю овощами, к 1725 г. достигло 41 человека против 7 в 1709 г.
Хлеб, как вид продаваемого товара, в ведомости 1709 г. вообще не фигурирует, в то время как в 1725 г., помимо 8 человек, торговавших хлебом и калачами, еще 9 торговали «хлебными припасами», а еще 5 – хлебом и «харчевыми припасами» (всего 22). Продажей только «харчевых припасов» промышляли в 1725 г. 4 бежечанина. Однако в ведомости 1709 г. в качестве самостоятельного источника дохода значится «калашный промысел», которым занимался 21 человек, и продукцию своего промысла они, естественно, продавали. Еще 3 человека сочетали его с «квасным промыслом».
«Квасным промыслом» занимался и один из 12 посадских, торговавших в 1709 г. мясом, 4 человека продавали ягнят, коз и другой скот и 2 человека были заняты «мясным промыслом» (всего 19). По состоянию на 1725 г., кроме 9 бежечан, специализировавшихся исключительно на продаже мяса, еще один сочетал ее с торговлей хрящем, а один – с торговлей «щепетинным товаром» (всего II).[14]
В ведомости 1709 г. «щепетинный товар» (только им в 1725 г. торговали еще 2 человека) не упоминается вовсе, в то время как в ведомости 1725 г., в свою очередь, не значится «квасной промысел», которым в 1709 г. промышляли 6 человек.
Трое бежечан в 1709 г. сочетали торговлю лавочным москотинным товаром с торговлей хрящем и, таким образом, всего продажей москотинного товара, как и в 1725 г. промышляли 12 человек. Уменьшение числа торговавших только хрящем связано, видимо, с тем, что еще по меньшей мере 4 человека в 1725 г. сочетали этот вид торговли с другими товарами (юфть, сало, сыренные товары). Вместе с тем, 7 посадских в 1709 г. помимо хряща продавали кожи и овчины, 1 – хрящи и мерлушки, 1 – хрящи и холсты, а еще 1, как и в 1725 г. – хрящи и сыренные товары.
Юфть (выделанная дубленая кожа, выработанная из шкур крупного рогатого скота, лошадей и свиней), как особый вид товара, которым в 1725 г. торговали 2 человека, в ведомости 1709 г. не упоминается, но в ней фигурируют 10 торговцев кожами, одновременно торговавших и другими товарами. Трое бежечан в 1709 г. торговали хмелем, в то время как в 1725 г. его можно было приобрести только у одного торговца. Два человека в 1709 г. продавали свечи. В ведомости 1725 г. этот товар отсутствует, хотя понятно, что без него в XVIII в. люди существовать не могли. Зато к 1725 г. в Бежецке появился один купец, специализировавшийся на продаже пряников.
В целом, если в ведомости 1709 г. торговля как источник дохода значится у 28,4 % бежечан, то к 1725 г. их число возрастает до 44 %. Одновременно возросло и число горожан, кормившихся «черной» и «черной огородной работой» – с 10 до 28,2 %. Однако уровень достоверности этих цифр не равноценен. Во-первых, если исходить из цифровых данных, число вовлеченных в торговлю выросло, прежде всего, за счет роста продавцов лука и чеснока, что вряд ли связано с увеличением потребления этих продуктов. Во-вторых, вполне очевидно, что, как отмечалось на предыдущем этапе исследования при анализе ведомости 1709 г.,[15] те, чьим источником дохода был обозначен тот или иной промысел (как, например, калашный), продавали продукты своего труда и, значит, тоже были вовлечены в торговлю. Так, к примеру, в ведомости 1709 г. обозначены два бежечанина, зарабатывавшие себе на жизнь «шапочным промыслом».[16] В ведомости 1725 г. подобный вид ремесла отсутствует, но об одном из жителей города сказано: «торгует шапками». Таким образом, единственный вывод, который можно сделать со всей определенностью, заключается в том, что число бежечан, вовлеченных в торговлю, не уменьшилось, а, возможно, и слегка выросло.
Более точно реальную ситуацию передают, по-видимому, данные о занятых «черной работой». Увеличение их числа можно трактовать как свидетельство обнищания населения, что подтверждается и тем, что, если в 1709 г. из 48 дворовладельцев, кормившихся «милостью», 46 были вдовы, то в 1725 г. о 18 мужчинах-дворов-ладельцах (6,4 %) сказано «пропитание имеет в гошпитале».[17] Еще 3 малолетних дворовладельца, потерявшие родителей, находились на содержании родственников.
Несколько иначе, чем в 1709 г. выглядят представленные в ведомости 1725 г. промыслы и ремесла бежечан. Кроме уже упомянутых, из нее исчезли изготовление свечей (1 чел.), плотницкая работа (1 чел.), извозная работа (1 чел.), изготовление мехов («скорняшная работа» – 2 чел.), воскобойный и солодовый промыслы (по 1 чел.). Зато появились дубленинное и сыромятное ремесло (по 1 чел.), пастьба скотины (1 чел.), а вместо двух рассылыциков приказной избы появились один подьячий городской ратуши, еще один исполняющий там же «письменную работу», а также один фискал.
Ведомость 1725 г. интересна и с точки зрения социальной идентификации. Те 118 из 280 учтенных в ней дворовладельцев, которые не имели постоянного дохода, обозначены в ней как бобыли, и это обозначение никак не связано с их семейным положением. На первых листах ведомости 5 бежечан удостоились обозначения «посадской человек», однако далее составитель ведомости перестал утруждать себя написанием этих слов, вообще опуская указания на социальную идентификацию имевших стабильные доходы горожан. В отдельный реестр были записаны 18 «бездворовых бобылей и их детей», по крайней мере некоторые из которых также были женаты. Всего же ведомость 1725 г. зафиксировала в Бежецке 625 душ мужского пола, 639 женского, а также 6 «служителей» и 7 «работниц», то есть 1277 человек.
В послепетровский период экономическая ситуация в городе очевидно постепенно менялась в лучшую сторону. Составленный в 1766 г. «Реестр имеющимся в городе Бежецке переоброченным лавкам, анбарам, кузницам, постоялым дворам и воскобойням, чьи оныя имянно имеются» зафиксировал в городе 91 лавку (из них 7 «мирских»), 36 амбаров, 22 кузницы, «кузнешных мест» и «угольников»,[18] 8 постоялых дворов и 4 воскобойни.[19] Сразу заметим, что такое количество лавок, конечно же, было рассчитано не на население самого Бежецка, составлявшее в это время около 2,5 тыс. человек, а на приезжавших в город иногородних купцов и покупателей.
«Топографическое и историческое описание города Бежецка» 1783 г., зафиксировало уже 152 лавки, 41 амбар и 15 кузниц.[20] Такой быстрый рост числа лавок свидетельствовал как о росте населения, так и о значении Бежецка, как торгового центра. В Описании отмечалось, что в Бежецке «бывает годовая ярмонка 30 числа июня, которая продолжается 5 дней. На оную приезжают из Москвы и Углича с серебряными для образов окладами и перстнями, из Ярославля – с мелочными медными крестьянскими и оловянными вещами, из Торопца, Кашина – с шелковыми материями и кожами, из Тихвина и Калязина – с железными косами и сковородами, из Краснаго Холму – с шерстяными товарами. Всего привозится на 20 200 рублей. В ярмонку распродается на 5000, в лавки берется на 2810 руб.; прочия отвозятся обратно. Да сверх того каждую неделю съезжаются по понедельникам и четвергам уездные обыватели на торг с хлебом и съестными припасами, с сеном и дровами». Далее в Описании приводятся подробные сведения об источниках доходов городского населения:
«В Бежецке считается: 1) купцов, производящих гуртовый торг, 29 семей, которые, скупая в самом городе и в окрестных городах хлеб, сало, кожи, холсты, возят до Борович сухим путем, а оттуда отправляют водою к Петербургскому порту, всего по цене в каждой год на 34 114 рублей; 2) купцов, торгующих в лавках и в розницу, считается 71 семья; торг их состоит в хлебе, железе, золотых позументах, шелковых, бумажных, шерстяных и нитяных материях, в разной посуде, напитках и прочих съестных припасах, и простирается ежегодно на 27 678 руб. В числе сих купцов один имеет солодовый завод; двое – воскобойные и четверо – кирпичные. У всех в торгу около 800 рублей обращается; 3) цеховых разных художеств и рукоделий – 67 семей, в том числе: живописцев 6, столяров 4, оконнишник 1, портной 1, кузнецов 13, мясников 12, Калашников 15, Прянишников 5, рыбаков 5, Крашенинников 4. Оные прибыли получают ежегодно 4040 рублей. Прочие градские жители, коих числом 120 семейств, пропитание имеют, нанимаясь в прикащики у других купцов и черною работою, получая сверх того за огородные овощи и за отдаваемые из найму свои домы прибыток».
Таким образом, Описание зафиксировало 287 семей «градских жителей», из которых торговлей за пределами Бежецка обеспечивали себя 10,1 %, внутригородской торговлей – 24,7 %, разного рода промыслами – 23,3 %, а за счет огородов и «черной» работы жили 41,8 %. Если сравнить эти данные с данными 1709 г., то получается, что общее число занятых торговлей и промыслами с 1709 по 1783 г. возросло с 54 до 59 %. При этом доля живущих за счет торговли возросла с 28,4 до 35,8 %, в то время как доля живущих за счет промыслов несколько уменьшилась. Однако, по сравнению с 1725 г. число живущих за счет «черной» и огородной работы, а также работы по найму возросло с 34,6 % до 41,8 %. Правда, в это число входят и получавшие доходы от продажи овощей и сдачи своих домов в наем.
Выделение последнего источника дохода особенно примечательно. Надо полагать, что, если бы речь шла о единичных случаях, составители Описания вряд ли бы об этом упомянули. Значит, это было обычной и достаточно распространенной практикой. Между тем, взаимоотношения между хозяевами и арендаторами жилья, которые, как можно предполагать, отличались от взаимоотношений между хозяевами и теми, кто стоял у них постоем, – одна из тем зарубежной исторической урбанистики, однако в российских источниках такого рода сведения практически отсутствуют.
Необходимо при этом заметить, что используемое составителями Описания 1783 г. понятие «семья» в сущности совпадает с понятием двора, как «счетной единицы» описи 1709 и ведомости 1725 гг. В 1761 г. Бежецкий магистрат сообщал в Коммерц-коллегию о 635 живущих в городе купцах (лишь на 10 больше, чем в 1725 г.), из которых 260 числились в первой, второй и третьей гильдиях. При этом, по утверждению магистрата, лишь купцы первой гильдии, составлявшие 2,8 % от общего числа, торговали за пределами города, еще 10,2 % (купцы второй гильдии) – в городе и уезде, а остальные 27,9 % (купцы третьей гильдии) пробавлялись торговлей огородной продукцией и «подлыми мелочными товары». Общая численность занятых в торговле, согласно этим данным, составляет 40,9 %, что значительно меньше, чем в 1709 и, тем более, 1783 г. Однако очевидно, что сюда опять же, видимо, не попали данные о тех, кто кормился промыслами.
Как уже упоминалось, ведомость 1725 г. содержит сведения об оборотном капитале занимавшихся торговлей жителей Бежецка. Сведения эти, скорее всего заниженные, интересно сопоставить с немногочисленными за этот период данными о вексельных сделках, подробнее о которых речь пойдет ниже. Так, в ведомости 1725 г. значатся братья Афанасий и Антон Попковы, соответственно 38 и 35 лет. Оба брата были женаты и оба не имели детей. О старшем сказано, что он «торгует юфтью и хрящем», а о младшем, что он «торгует лавочным москатильным товаром». При этом размер оборотного капитала у каждого из братьев составлял по 20 руб. В базе данных о вексельных сделках бежечан (см. ниже) братья четырежды фигурируют в качестве заемщиков, причем в трех случаях их заимодавцем был приказной Строгановых Иван Простой: в 1716 г. братья одолжили у него 160 руб., в 1717 г. – 171 руб., а в 1718 г. – 100 руб. Нет сомнения, что за этими достаточно значительными суммами скрываются определенные торговые операции, причем показательно, что велись они с одним и тем же контрагентом. Четвертый случай относится уже только к старшему из братьев, который в 1719 г. одолжил 32 руб. у бежечанина Федосея Репина. Согласно ведомости 1725 г. заимодавец торговал «сыренным товаром» с оборотом в 15 руб. Ровно такую же сумму в 1717 г. одолжил кормившийся черной работой 52-летний «бобыль» Степан Петухов у Никифора Дегтярева. Последний представляет особый интерес, поскольку запись о нем в ведомости 1725 г. гласит: «Фискал Никифор Степанов сын Дегтярев, торгует хлебными припасы; капиталу не имеет». В данном случае невозможно определить, был ли Дегтярев действующим фискалом или он исполнял эти обязанности раньше, но показательно, что, признавая свои занятия торговой деятельностью, он считал возможным вовсе не указывать оборотного капитала.
Занявший в 1721 г. 12 руб. 6 алтын и 4 деньги у рассыльщика Бежецкой канцелярии Максима Жукова Кузьма Антипович Сусленников до 1725 г., по-видимому, не дожил: в ведомости значатся два его брата – Артемий 54 и Василий 45 лет. С кланом Сусленниковых был связан еще один заемщик – Евстрат Тыранов, в 1726 г. одолживший 46 руб. у Семена Ивановича Попова. В ведомости 1725 г. Тыранов значится зятем торговавшего юфтью, холстами и салом с оборотным капиталом в 100 руб. Ивана Мелентьевича Сусленникова. На момент составления ведомости состоятельному тестю было 72 года, а его зятю – 37. У Тыранова было два сына 13 и 11 лет. Помимо них во дворе Сусленникова проживали еще пять женщин. Можно предположить, что в виду преклонного возраста дворовладельца хозяйственной деятельностью занимался именно зять. Его кредитор Семен Попов торговал «мясами и хрящем» с оборотным капиталом в 30 руб.
Обратим также внимание на то, что средний годовой доход каждой из семей, занятых в 1783 г. торговлей вне города составлял примерно 1176 руб., занятых внутригородской торговлей в разы меньше – 390 руб., а занятых промыслами – всего 60,3 руб. Эти данные свидетельствуют о значительном имущественном расслоении среди бежечан. Однако это касается только купцов и мещан, а для полноты картины необходимо представить себе структуру городского населения этого времени, сведения о которой также содержатся в Описании:
«Жителей в Бежецке вообще всякаго состояния считается: мужеска 1518, женска 1574 [душ], в том числе: дворян, находящихся при должностях, и их детей мужеска 17, женска 16; дворян, живущих в городе без должности – мужеска 3, женска 3; инвалидной команды штаб и обер офицеров и их детей – мужеска 52, женска 60; сельских заседателей 6, женска I;[21] лекарь – 1, жена его 1; священно и церковнослужителей – мужеска 69, женска 78; секретарей и других приказных и их детей – мужеска 41, женска 45; купцов – мужеска 515, женска 484; мещан – мужеска 196, женска 311; економических подгородней Макарьевской слободы крестьян, вошедших в городовой план, и других в городе в работах упражняющихся – мужеска 155, женска 173; присяжных гвардии ундер-афицеров и их детей – мужеска 5, женска 4;[22] штатной команды ундер-афицеров, рядовых и их детей – мужеска 43, женска 49, инвалидной команды ундер-афицеров, рядовых и их детей – мужеска 151, женска 180; приставов, сторожей и их детей – мужеска 6, женска 6; разночинцев – мужеска 27, женска 57; у дворян и других чинов крепостных людей, при них в городе живущих, или к градским домам приписанных – мужеска 80, женска 106 душ; семинаристов 151».[23]
Таким образом, население Бежецка в 1783 г. составляло 3092 человека, включая 328 жителей Подгорней слободы, включенной в состав города после 1775 г., и 151 семинариста, также появившихся в Бежецке уже после реформы. Показательно, что присоединение к городу экономической слободы произошло путем включения ее в городской план. Надо полагать, подобное решение было вполне естественным в виду своего рода переходного состояния ее жителей, именовавших себя «жителями» и, как мы увидим на примере семьи Загадашниковых, принимавших активное участие в хозяйственной жизни города.
Приведенное описание состава городского населения примечательно в нескольких отношениях. Прежде всего, обращает на себя внимание, что составители Описания сочли необходимым выделить 16 групп горожан, сформированных при этом по различным признакам – сословным и должностным. Само это деление можно рассматривать в качестве представления власти о структуре русского общества этого времени. В частности, порядок, в котором перечислены группы населения, по-видимому, соответствует представлениям власти о социальной иерархии. Одновременно представленное в Описании деление общества лишний раз указывает на противоречия как между формируемой государством сословной структурой и созданной им же системой чинов, так и реалиями русской жизни этого времени. Примечательно, к примеру, что члены инвалидной команды разделены в описании на две категории – офицеров-дворян и унтер-офицеров и рядовых. Интересно и то, что последнюю, самую низшую ступеньку иерархической лестницы занимают семинаристы, под которыми, по-видимому, имеются в виду учащиеся Бежецкого духовного училища, основанного в 1777 г.[24] Оно предназначалось для детей церковников и, как видим, насчитывало значительно больше учащихся, чем живших в городе церковнослужителей.
2. Должники и кредиторы
2.1. Книги протеста векселей как исторический источник
Как уже ясно из сказанного выше, косвенная информация о хозяйственной деятельности горожан и их благосостоянии встречается в самых разных документах, основное содержание которых и цели их создания далеко не всегда имеет прямое отношение к этим сюжетам. Однако в фонде городового магистрата в соответствии с функциями этого учреждения отложились, естественно, и некоторые виды источников, посвященные именно им. Один из них, на котором основан данный раздел – книги протеста векселей.
Вексель – это платежное кредитное средство, один из инструментов осуществления разного рода финансовых и торговых операций и, соответственно, он может служить источником сведений об объеме торгово-хозяйственной деятельности. Однако сами векселя XVIII в., по причинам, о которых будет сказано ниже, почти не сохранились и все, чем располагает исследователь – это так называемые книги протеста векселей, каждая запись в которых содержит копию опротестованного, то есть неоплаченного вовремя векселя, для взыскания денег по которому кредитор вынужден был прибегнуть к помощи органов государственной власти.
В фонде Бежецкой ратуши и городового магистрата хранится 25 книг протеста векселей за 1740–1775 гг.[25] Судя по всему, до 1740 г. подобные книги в Бежецке не велись и появились лишь тогда, когда среди Бежецкого купечества векселя получили достаточно широкое распространение. Впрочем, очевидно, что, если вексель – это документ, предназначенный в первую очередь для фиксации денежных обязательств, то такого рода обязательства существовали и до появления векселей и лишь оформлялись иначе – в виде кабальных записей и заемных писем. Причем, в случае неуплаты долга кредиторы и в первые десятилетия XVIII в. обращались за судебной защитой именно в городовой магистрат (ратушу). Сведения о разборе такого рода дел действительно встречаются в документах Бежецкого магистрата, относящихся ко времени до появления книг протеста векселей. Относительно массовый характер подобной информации позволил создать основанную как на книгах протеста векселей, так и на иных подобных документах базу данных о долговых обязательствах, в которой учтены 2448 случаев за 1696–1775 гг. Первоначально, при начале работы по составлению этой базы предполагалось, что в результате будет получен достаточно репрезентативный корпус информации о финансово-хозяйственной деятельности горожан. Однако результаты анализа собранного материала показали, что, во-первых, вексель – это гораздо более информативный источник, чем можно думать, исходя лишь из цели его создания. Содержащаяся в нем многоаспектная информация далеко выходит за пределы только историко-экономической проблематики, подтверждая справедливое замечание английской исследовательницы Кристин Вискин о том, что «кредит можно рассматривать и в качестве способа ведения дел и как репутацию индивидов, его осуществляющих».[26]
Во-вторых, в бежецких книгах протеста векселей зафиксированы протесты не только жителей самого Бежецка, но и других лиц, причем не только горожан, но и представителей иных социальных групп, вступавших в вексельные сделки с горожанами. Таким образом, изучение этого вида источника позволяет проникнуть в одно из тех пространств, где происходило взаимодействие различных социальных групп русского общества XVIII в. Однако прежде чем подробно рассмотреть содержание полученной базы данных, стоит вкратце напомнить историю вексельного обращения в России.
2.2. Из истории векселей в России XVIII в. и историография вопроса
Согласно этимологическому словарю М. Фасмера, слово «вексель» немецкого происхождения и в русский язык вошло в употребление в начале XVIII в.[27] «Словарь русского языка XVIII века» относит первое упоминание этого слова к 1698 г., ссылаясь при этом на составленный при участии Петра I «Лексикон вокабулам новым», который считается первым русским словарем иностранных слов.[28]На одной из Интернет-страниц утверждается, что векселя якобы были введены указом Петра в 1693 г.,[29] однако, о каком именно указе идет речь, неясно, поскольку в Полном собрании законов (ПСЗРИ) подобного указа обнаружить не удалось. Лишь в Наказе гостю Сергею Лабазному «О сборе в Московской большой таможне пошлин» упоминаются «переводные письма», то есть по существу векселя, которые, однако, принимать в уплату пошлин запрещалось.[30]
Само же слово «вексель» впервые встречается в законодательстве, судя по всему, лишь в 1711 г. в знаменитом «Указе, что по отбытии нашем делать», данном царем Сенату 2 марта этого года накануне Прутского похода, где собственно описывались полномочия вновь создаваемого высшего органа исполнительной власти. В нем, в частности, говорилось: «Вексели исправить и держать в одном месте».[31] Сенаторы, судя по всему, не сразу поняли, что имел в виду государь, поскольку выполнили распоряжение лишь в конце июля 1711 г., издав указ, которому составители ПСЗ дали название «О невыдаче впредь из присутственных мест по векселям денег без разрешения Правительствующего Сената»,[32] что указывает на то, что подобная практика уже была распространена. В последующие годы эпизодические упоминания о векселях в законодательстве свидетельствуют о том, что они употреблялись в основном как инструмент внешней торговли. Однако уже в 1728 г. в Наказе Верховного тайного совета губернаторам и воеводам говорилось: «Воеводам денег на вексели отнюдь никому не давать, и в тех векселях в платеже сроков с получения далее месяца не писать, и те вексели в те места, где по них взять надлежит, посылать при доношениях на почте, а тем людям, кому деньги отданы будут, не отдавать».[33] Невнятность этого положения искупается тем, что уже в мае 1729 г. в действие был введен Устав вексельный, действовавший в России вплоть до 1832 г., когда он был заменен новым.
Устав был разработан Комиссией о коммерции во главе с А. И. Остерманом и основывался на шведском вексельном уставе 1671 г. и соответствующем законодательстве германских государств. В преамбуле к Уставу разъяснялось:
«Вексельной Устав сочинен и выдан вновь ради того, что в Европейских областях вымышлено вместо перевоза денег из города в город, а особо из одного владения в другое, деньги переводить чрез письма, названныя векселями, которыя от одного к другому даются или посылаются, и так действительны есть, что почитаются наипаче заимнаго письма и приемлются так, как наличныя деньги, а за неплатеж штрафуются многими перед займом излишними процентами, ибо из того пользы происходят следуюгция: 1) От провозу деньгами расходов освобождаются; 2) Опасности путевой нет; 3) Торгующие векселями прибытки получают; 4) Сами владеющие Государи в публичных своих негоциациях из того видят пользу и способность, когда понадобятся в чужих краях деньги, то чрез вексели получают; 5) Генерально усмотрено, что сей наилучший способ есть, дабы из Государства серебра и золота не вывозили, также всему регулярному купечеству без векселей обойтиться не можно».[34]
Уже в первой главе Устава векселю, выражаясь юридическим языком, был придан бесспорный характер, то есть его подлинность не требовала специальных доказательств. Более того, при его составлении, в отличие от иных частноправовых документов, не нужны были свидетели или поручители ни со стороны заемщика, ни со стороны заимодавца. В Уставе также оговаривалось, что основным видом вводимого в России векселя является так называемый вексель соло, т. е. составляемый в одном экземпляре и дублируемый лишь в случае его утери. Поскольку государство в данном случае не требовало, чтобы вексель составлялся на гербовой бумаге и как-либо заверялся или фиксировался в каком-либо государственном учреждении, это был в полном смысле частноправовой и по-своему уникальный для XVIII в. акт. При возвращении долга в срок вексель возвращался заемщику и тот, как правило, его уничтожал. Именно поэтому подлинные векселя до нас практически не дошли, но зато, если вексель был просрочен и опротестован, он копировался в соответствующей книге.
Стоит сразу же заметить, что в изученных документах попытки оспорить подлинность векселя почти не встречаются и заемщики, как правило, признавали свои долги.[35] Однако поручители заемщиков фигурируют во многих векселях, в особенности, когда речь идет о крупных суммах, и нередко именно поручителям приходилось расплачиваться за недобросовестных должников. Подобная практика, по-видимому, была связана с давней традицией, а наличие поручителей воспринималось как гарантия возвращения долга. С учетом того, что в остальном участники вексельных сделок строго следовали закону, можно утверждать, что мы имеем дело с характерным приспособлением правительственных новаций к русским реалиям.
В свете этого весьма примечательна одна из записей в бежецкой книге протеста векселей за 1754 г. В ответ на предъявленный ему вексель на 20 руб., выданный им на имя бежечанина М. Д. Демина, купец И. Ф. Тыранов заявил, что «платить не повинен по такому резону, что означенной вексель к получению вышепоказанных денег подлинно за одною ево, Тыранова, рукою написан был, токмо за не собранием порук остался празден, и с прочими письмами у нево, Тыранова, утратился, о чем от него, Тыранова, и явочное челобитье в указном месте записано».[36] Иначе говоря, без подписей поручителей Тыранов считал вексель недействительным, не оговаривая при этом, получил ли он от Демина означенную в векселе сумму. Примечательно и то, что он заранее подстраховался на случай финансовых претензий, подав челобитную, причем не простую, а явочную, т. е. такую, какую подавали преимущественно в криминальных случаях. Таким образом, мы имеем дело с любопытным социальным механизмом самозащиты.
Другой практиковавшейся, хотя и не нашедшей отражения в законодательстве формой обеспечения гарантий уплаты вексельного долга, был, судя по всему залог. Причем, в зависимости от социальной принадлежности контрагентов он мог носить самый разнообразный характер. Так, в векселе, выданном в 1756 г. помещицей Дарьей Ефремовной Андреевой канцеляристу Бежецкого кружечного двора А. Буркову на сумму 30 руб. и сроком на 1 год отмечалось: «за которые деньги принято в заклад Белецкого уезду села Антоновскаго крестьянина Ивана Фомина и до оного сроку показанному крестьянину Ивану Фомину у него, Буркова, жительство иметь».[37] Помещичий же крестьянин Давыд Евдокимов, выдавший в 1757 г. бежецкому купцу Матвею Демину вексель на 4 р. 30 к., то есть в общем-то на совсем незначительную сумму, тем не менее дал «для верности в заклад осмнадцать крашенин гладких и толстых».[38]
Возвращаясь к Уставу вексельному 1729 г. надо заметить, что основной акцент в нем делался на векселя, которыми удостоверялось внесение частными лицами денег в казну или, наоборот выплата им денег из казны. Что же касается торговых операций между купечеством, то подробно описывались векселя, в которых были задействованы несколько лиц, то есть, когда одно лицо поручало второму выплатить определенную сумму третьему. Подобная практика была широко распространена в Западной Европе и играла существенную роль в торгово-финансовом обороте, в особенности, на международном уровне. Однако в бежецких книгах протеста векселей и иных документах городового магистрата ни одного подобного векселя не зафиксировано, что заставляет предположить, что в России, по крайней мере в провинции, такая практика широкого распространения не получила. Все векселя, попавшие в базу данных, – это сделки между двумя контрагентами, с теми лишь оговорками, что, во-первых, в качестве заемщика в редких случаях фигурирует не один человек, а группа лиц, а, во-вторых, практика перевода векселя имела, как будет показано ниже, совсем иные цели.
Устав также подробно описывал процедуру протеста векселей, которую по требованию заимодавца должен был осуществлять публичный нотариус, а в случае его отсутствия в данном населенном пункте – служащий городовой ратуши (к моменту издания Устава городовые магистраты были ликвидированы). Устав предписывал вносить протест по окончании последнего дня, указанного в векселе, но при этом заемщик получал отсрочку в 10 дней, если в векселе был указан точный срок уплаты долга. Дело в том, что вместо точного срока в днях, неделях, месяцах или годах Устав предусматривал также формулу «по объявлению», при применении которой заимодавец имел право потребовать возврата денег в любое время. В этом случае заемщик получал отсрочку лишь в три дня.
В Уставе приводился образец записи, которую публичный нотариус должен был сделать в книге протеста векселей:
«Во-первых, копия с векселя от слова до слова… Под тою копиею: 1729 Февраля 20 дня, в Санктпетербурге по требованию Артемья Стражнова, купца Псковскаго, ходил я нижеименованный Его Императорскаго Величества учрежденный при здешнем порте публичный нотариус с подлинным векселем, с котораго выше сего следует копия, к Николаю Верному, купцу Московскому, и требовал от него по тому векселю к платежу подписки…, на что он мне при нижеподписавшихся свидетелях ответствовал: (написать, что именно сказал), того ради я, нотариус, по вышеписанному требованию… надлежащим образом протестовал, и сей протест именованному Артемью Стражнову отдал».
При отсутствии публичного нотариуса запись корректировалась следующим образом: «Вместо того, что ходил я нижеименованный Его Императорскаго Величества учрежденный публичный нотариус, сие: ходил я, нижеименованный за неимением в здешнем месте публичнаго нотариуса». Подобная форма записей, строго соблюдалась и в Бежецке, где публичного нотариуса не было.[39]Свидетельством того, как работал этот механизм является случай, зафиксированный в документах Брянского магистрата, где в силу размеров населения города публичный нотариус имелся. В 1748 г. несколько брянских купцов обратились в магистрат с челобитной, в которой писали, что имеют на руках вексели, которые пора опротестовывать, но, хотя они неоднократно ходили к нотариусу, застать его дома никак не удается, а его домашние говорят, что он в отъезде, но неизвестно где. Магистрат, проверив эту информацию, временно поручил функцию протеста векселей одному из своих подканцеляристов.[40]
Приведены в Уставе и формуляры самих векселей разных видов. Аналог того, который наиболее часто встречается в материалах Бежецкого городового магистрата, выглядит в Уставе следующим образом:
«Санктпетербург, Генваря 10 дня 1729.
Вексель на 700 рублей.
В два месяца, считая от сего 10 генваря 1729 года по сему одинакому векселю повинен я заплатить господину Ивану Иванову, купцу Санктпетербургскому, или кому они прикажет серебреными мелкими деньгами 700 рублей. Гаврила Ермолаев, купец Санктпетербургской».
Разновидностью подобного векселя является вексель, в котором указан товар, за который заемщик должен заплатить деньги:
«Москва, Генварь 17 день, 1729.
Вексель на 2000 рублей
В четыре месяца, считая от 17 дня генваря сего 1729 года, повинен я заплатить господину Антону Петухову, Московской Котельной слободы купцу, или кому он прикажет, 2000 рублей рублевиками, за которые деньги принято товару: льну 10 берковцов, воску 100 пуд, холста 1000 аршин. Мартын Дорофеев, купец Московской Бронной слободы».[41]
Таким образом, обязательными элементами векселя были дата и место заключения сделки, ее размер, срок уплаты по векселю и социальная идентификация контрагентов. Соответственно, априорно можно предположить, что база данных, составленная по материалам одного города, должна дать сведения об объеме торгово-финансовой деятельности его жителей, ее географии и контрагентах. При этом, если включенные в базу данных сведения охватывают продолжительный период времени, то можно попытаться проследить все эти показатели в динамике. Однако, стоит напомнить, что опротестовывали векселя в городовом магистрате не только жители самого Бежецка, но и иные лица, в том числе иногородние купцы, которые находились в городе на момент истечения срока имевшихся у них на руках векселей. Что же касается социальной идентификации указанных в векселях заимодавцев и заемщиков, то, поскольку векселя составлялись не чиновниками государственных учреждений, а самими участниками сделки, то правильнее говорить об отражении в этих документах их самоидентификации.[42]
Тема вексельного обращения в России XVIII в., естественно, нашла свое отражение в общих трудах по экономической истории, работах по истории торговли и финансов этого периода, в частности, о развитии кредита.[43] Однако специальные исследования по этой проблематике, а также о векселях, как историческом источнике, в историографии практически отсутствуют. В последние годы несколько статей, посвященных векселям, опубликовал американский историк Д. Монро.[44] В одной из них он справедливо отмечает, что «в то время как невозможно с уверенностью утверждать, с какой целью был составлен каждый из векселей, косвенные данные указывают на то, что, по крайней мере, для купцов большая их часть служила для продажи и покупки товаров, а не для денежных займов, не связанных с определенными коммерческими операциями».[45]В этой же статье Монро особо останавливается на хранящихся в РГАДА материалах созданной в 1773 г. комиссии для изучения причин резкого падения доверия к векселям, что, по его мнению, было «эхом банковского кризиса, начавшегося в Шотландии, немедленно ударившего по Лондону в июне 1772 г. и резонировавшего по всей Европе».[46] Стоит сразу отметить, что материалы Бежецка падения доверия к векселям, а значит, и их использования напрямую не отражают, хотя некоторые косвенные данные, как будет показано ниже, можно трактовать и подобным образом. При этом, именно на 1769–1774 гг. приходится наибольшее число зафиксированных в нашей базе данных векселей.
Среди материалов комиссии 1773 г. Монро обращает внимание на копию книги протеста векселей по Петербургу за 1773 г., в которой зафиксировано более 4 тыс. векселей с упоминанием имен купцов из 114 городов и населенных пунктов России. По его мнению, это свидетельствует о широком использовании векселей, как инструмента финансовых операций.[47] К выводу о том, что «вексельное обращение стало обычным явлением в России во второй половине XVIII в.», пришел и изучавший эти же документы российский исследователь В. Н. Захаров. При этом, ссылаясь на ту же, что и Монро, книгу, он уточняет, что из указанного числа опротестованных в 1773 г. в Петербурге векселей лишь «926 сделок заключались при участии иностранных купцов, остальные – только русскими людьми».[48] В связи с этим возникает вопрос: если число сделок с иностранными купцами в Петербурге – главном торговом центре страны – составляло менее четверти всех торговых сделок, то в какой степени на использовании в России векселей мог сказаться европейский банковский кризис?
Захаров также отмечает, что, в отличие от иностранных, русские купцы почти не использовали такое свойство векселя как индоссамент, т. е. передачу векселя другому лицу. Оговорившись, что дать исчерпывающее объяснение этому факту невозможно «по недостатку материалов, раскрывающих конкретику торговой деятельности русских купцов», историк объясняет это узостью круга их партнеров и преобладанием двусторонних сделок.[49] Между тем, в нашей базе данных, как будет показано ниже и как уже упоминалось, число такого рода векселей относительно велико, причем в ряде случаев причины их составления вполне очевидны. Впрочем, во-первых, не очень понятно каково должно быть соотношение простых и индорсированных векселей, чтобы использование последних было признано достаточно широким. Во-вторых, очевидно, что потребность в индорсированных векселях была больше у тех, кто был занят внешнеторговыми операциями, в то время как в торговых операциях внутри страны такая потребность была значительно ниже.
Еще одна особенность векселей, которую отмечает Д. Монро, связана с тем, что крестьянам было запрещено использовать векселя, но, судя по тому, что в последующие после издания Вексельного устава годы этот запрет неоднократно возобновлялся, он постоянно нарушался. Действительно, несколько забегая вперед, заметим, что в нашей базе данных на векселя, составленные с участием крестьян в качестве одной из сторон, приходится 13,5 %.
Тема вексельного обращения тесно связана с более широкой темой кредита, в рамках которой исследователи обращали внимание на проблему ростовщичества, используя при этом записные книги крепостных контор, в которых фиксировались сделки, связанные с денежными займами.[50] Некоторые из приведенных в соответствующих работах данных сопоставимы с данными, полученными при анализе бежецких книг протеста векселей и будут использованы ниже.
Обратимся теперь непосредственно к анализу основанной на бежецких материалах базы данных с тем, чтобы выяснить, какого рода информацию она в себе заключает.
2.3. База данных по книгам протеста векселей Бежецкого городового магистрата: общая характеристика
Как уже говорилось, в нашей базе данных зафиксировано 2448 случаев (кейсов)[51] за период 1696–1775 гг. Оценить степень репрезентативности этой базы достаточно сложно. С одной стороны, это ничтожно малое число по сравнению с упоминавшимся выше числом записей в книге протеста векселей по Петербургу. Но, с другой, нас в данном случае интересует не столичный, а именно провинциальный город, заведомо не являвшийся крупным торговым центром. Поэтому сама эта цифра определенным образом его характеризует. Если в Петербурге в 1773 г. было учтено 4 тыс. опротестованных векселей, а в Бежецке за этот же год всего 166, то можно сделать вывод о том, что по объему совершавшихся в нем операций Бежецк уступал Петербургу примерно в 25 раз. Если же не учитывать 926 петербургских векселей, составленных с участием иностранных купцов (которым в Бежецке, не являвшемся морским портом, делать было нечего), то преобладание столицы над провинцией будет составлять 18,5 раз. В самих этих цифрах нет ничего удивительного, но стоит обратить внимание на то, что по размерам населения Петербург превосходил Бежецк примерно в 60 раз. Сопоставление этих цифр, говорит скорее в пользу Бежецка и указывает на достаточно высокий уровень хозяйственной активности его обитателей.[52]
Распределение вексельных сделок по годам в нашей базе далеко не равномерно. Как видно из Таблицы 2, число кейсов начинает постепенно возрастать с конца 1740-х гг. Небольшое число кейсов за 1760 г. связано с утерей книги протеста векселей 1761 г., а за 1775 г. – с тем, что они опротестовывались преимущественно уже в следующем, 1776 г. и соответствующая книга протеста векселей, не вошла в архивный фонд Бежецкого городового магистрата, хранящийся в РГАДА. Также небольшое число кейсов за 1756 г. может быть объяснено отсутствием в книге протеста векселей 1757 г. записей за январь и март.[53]
Интерпретация полученных данных, как представляется, может быть двоякой. Так, достаточно обоснованно объяснить резкое, почти в два раза возрастание числа опротестованных векселей между 1768 и 1769 гг. не представляется возможным. Можно лишь предполагать, что, если в принципе рост числа опротестованных векселей является свидетельством роста хозяйственной активности, то это могло быть связано с введением ассигнаций и, если это так, то можно утверждать, что эта мера способствовала интенсификации финансово-торговой деятельности. Однако еще более резкое увеличение произошло и ранее, между 1753–1754 гг., что, вероятно, можно связать с осуществленной в 1754 г. реформой по ликвидации внутренних таможен. Если оба эти предположения верны, то следует признать успешность правительственной политики. Впрочем, возможно и иное объяснение. 1769–1774 гг. – это время первой русско-турецкой войны и в увеличении числа неплатежеспособных заемщиков можно увидеть признаки ухудшения материального положения населения, однако достоверными сведениями о том, какое именно влияние воина на него оказала, мы не располагаем.
Таблица 2
Распределение кейсов по годам
Подтвердить, или опровергнуть эту гипотезу могли бы данные о размере сделок. В целом за весь рассматриваемый период их размер колебался от одного до 2300 рублей.[54] Подавляющее же число векселей в нашей базе данных выписаны на сумму, не превышающую 100 руб. Если же брать среднюю сумму сделки по отдельным годам, то надо иметь в виду, что она в значительной мере зависит от наличия или отсутствия среди векселей за данный год выписанных на крупные суммы (свыше ста рублей). Помимо этого, естественно, во внимание стоит принимать лишь тот период, когда число зафиксированных векселей приобретает сколько-нибудь значимые величины, т. е. с 1749 г. Как видно из Таблицы 3, средняя сумма сделок колеблется от 14,5 руб. в 1754 г. до 92,3 руб. в 1772 г. При этом, если до 1770 г. средние суммы сделок по годами сильно разнятся, то в 1770–1775 гг. они вполне сопоставимы. Увеличение же числа опротестованных векселей в 1753–1754 и 1768–1769 гг. на средней величине сделок не сказалось.
Таблица 3
Средняя сумма сделок
Иная возможная интерпретация полученных данных связана с тем, что мы имеем дело с опротестованными, то есть не оплаченными в срок векселями. С этой точки зрения, резкое возрастание их числа, начиная с 1769 г., возможно, действительно привело к потере доверия к ним, как платежному средству. Незначительное же число опротестованных векселей в первой половине столетия, вероятно, свидетельствует о том, что на начальном этапе существования векселей должники воспринимали их более серьезно. При этом, предлагаемые интерпретации не противоречат друг другу, поскольку рост числа сделок неминуемо вел и к увеличению числа неоплаченных в срок веселей.
2.4. География хозяйственных связей
Еще один аспект информации, содержащейся в полученной базе данных, как уже говорилось, связан с географией заключенных сделок. Подавляющее их большинство (82,4 %) приходится на сам Бежецк, но помимо него в векселях фигурируют 50 других городов и населенных пунктов (таблица 4).
Таблица 4
Как легко заметить, лидируют в этом списке основные торговые центры страны – Москва и Санкт-Петербург, на которые приходится примерно 31,5 % всех векселей, составленных вне Бежецка. Попавшие в этот список другие города расположены преимущественно в современных Тверской, Костромской, Новгородской, Ярославской, Московской и Вологодской областях, то есть охватывающих центральную и северо-западную Россию. Здесь же расположены и более мелкие населенные пункты. Так, Опеченская пристань – это село Новгородской области (ныне – Опеченский Посад) на правом берегу р. Меты, к юго-востоку от Боровичей, которое было важным лоцманским центром Вышневолоцкой водной системы. К этой же системе относилась и Потерпильская пристань. Удомля в настоящее время – это город на границе Тверской и Новгородской областей. Теребенская, или, правильнее, Николо-Теребенская пустынь находится в непосредственной близости от Бежецка. Определить, какая именно Рыбная слобода упоминается в бежецких документах, довольно сложно, поскольку это и название нынешнего города Рыбинска, и слободы Переславля-Залесского. Также не представляется возможным определить, какая именно Борисоглебская слобода, на которую приходится восемь векселей, имеется в виду. Вероятно, это также часть Переславля-Залесского, являвшаяся до 1764 г. монастырской слободой. Но одноименные слободы находились и под Ростовом и Ярославлем. Наиболее отдаленная точка – Ревель, в котором зафиксирован только один вексель.
Еще один источник информации о географии торговых связей Бежецка – сведения об иногородних купцах, выступающих либо в качестве заемщиков, либо заимодавцев, опротестовавших свои векселя в Бежецке и, значит, находившиеся там в этот момент. В основном здесь повторяются те же географические названия, однако помимо них упомянуты Соликамск, Волоколамск, Кинешма, Цивильск, Торопец, Воронеж, Ряжск, Молога (город, находившийся на месте Рыбинского водохранилища), Шуя и Олонец. При этом Воронеж представлен в нашей базе лишь одним купцом этого города, опротестовавшим в Бежецке несколько векселей воронежских же однодворцев, а ряжская помещица вдова А. А. Селиверстова в 1766 г. выписала вексель на имя Бежецкого купца М. Т. Завьялова. Также в нашей базе только один представитель Цивильска – купец Ф. И. Постовалов, опротестовавший в 1763 г. вексель на 60 руб., выданный ему рыбнослободским купцом И.И. Крашенинниковым.
Практически такая же география торговых связей бежечан представлена в исследовании А. В. Демкина, основанном на таможенных книгах второй четверти XVIII в.: «В город чаще всего приезжали торговцы из Тихвина, Углича, Ярославля, Твери, Кашина, Москвы, Белоозера и Торопца, Петербурга, Торжка, Романова и Юрьевца Повольского. Единичные коммерсанты представляли Новгород, Дмитров, Кострому, Калугу, Рыбную слободу, Осташков, Балахну, Вологду, Старую Русу, Нежин, Вышний Волочек, Плес, Шлиссельбург, Вязьму, Верею, Весь Егонскую, Юрьев Польской, Пучеж, Пошехонье, Мологу, Ладогу и Устюжну Железопольску-ю».[55] Как видим, в нашей базе отсутствуют упоминания Романова, Юрьевца Повольского, Калуги, Осташкова, Балахны, Старой Русы, Нежина, Плеса, Вязьмы, Вереи, Пучежа, Пошехонья и Ладоги, причем, кроме первых двух, остальные – это зафиксированные историком единичные посещения Бежецка.
Торговые и иные деловые связи бежечан, таким образом, распространялись преимущественно на Центральную и северную Россию и практически не распространялись в Центральное Поволжье, на Урал и в Сибирь. С одной стороны, это можно интерпретировать как слабость самих этих связей, как показатель низкого уровня хозяйственной деятельности жителей Бежецка. С другой, это, вероятно, было связано и с тем, что мы имеем дело со старинным городом, хозяйственная деятельность жителей которого складывалась на протяжении предшествующих веков. В этом случае нужно сделать вывод о том, что ее география мало изменилась в XVIII в., за исключением, естественно, включения в нее Санкт-Петербурга, заменившего по своей роли Архангельск, а также Нарвы и Ревеля. Из истории семьи бежечан Кобылиных, описанной в моей книге 2006 г.,[56] известно, что центром их торговой деятельности, пришедшейся на самое начало XVIII в., был как раз Архангельск, однако в нашем списке он вообще не фигурирует. Вместе с тем, стоит обратить внимание на то, что в нашем списке отсутствует и Астрахань – важный торговый центр как допетровской, так и послепетровской России, что подтверждает вывод о географической ограниченности хозяйственных связей бежечан.[57]
2.5. Социальный состав заемщиков и заимодавцев
Хотя основная цель, которую преследовало правительство, вводя векселя, заключалась в стимулировании торгово-предпринимательской деятельности купечества, в реалиях России XVIII в. в эту деятельность были вовлечены практически все социальные слои, что нашло отражение и в полученной базе данных. Из зафиксированных в ней векселей 36,7 %, то есть более трети, приходится на сделки, в которых участвовали дворяне, священнослужители, канцелярские служащие, разночинцы и крестьяне.
Следует особо отметить, что среди контрагентов вексельных сделок, сведения о которых зафиксированы в бежецких документах, нет иностранных купцов. Но это не означает, что бежечане с ними вообще не торговали. Наиболее состоятельные из них возили свои товары в Петербург и продавали там, в том числе иностранцам. В 1737 г. в ответ на строгий указ из Угличской провинциальной канцелярии об уплате недоимок за прошлые годы по разным сборам, Бежецкая ратуша, в частности, отвечала: «Помянутой недобор /таможенных пошлин – А. К./ того 735 году на… бурмистрах и зборщиках Иване Ревякине, Якове Брудастове, Федора Шишина на жене ево вдове Федоре Михайловой дочери, Иване Тыранове, Леонтье Попове, Степане Буркове взыскиваетца неослабно, чего ради и под караулом содержатца, и, хотя они бурмистры и зборщики при том неослабно взыскиваны…. и показывали, что недобор учинился за народною от хлебного в 733 и 734 годех недороду скудостию, от чего пред прежними годами торги умалились и при Санкт-Петербургском порте многие товары имеютца в непродаже, а которые товары иноземцам хотя и были проданы и побраны вексельные письма, токмо те купцы, забрав те товары и не заплатя за них по векселям денег, объявили себя банкрутами, от чего бежецкое купечество пришло в /разорение/».[58] Скорее всего, векселя, выданные бежечанам иностранцами, они предпочитали опротестовывать в Петербурге.
Данные по каждой из социальной категорий, нашедшие отражение в базе данных, приведены в таблице 5.
Таблица 5
Таким образом, 63,3 % вексельных сделок, зафиксированных в бежецких книгах протеста векселей, было заключено с участием только горожан и 36,7 % с участием представителей иных социальных групп. Эти данные разительно отличаются от полученных Н. И. Павленко на основе анализа записных книг Московской крепостной конторы за 1732 г., где 44,8 % сделок были заключены дворянами и лишь 24,7 % купцами и посадскими,[59] что, впрочем, вполне объяснимо, поскольку Москва, как известно, была городом с большой долей дворянского населения.
Рассмотрим каждую из представленных в таблице социальных категорий более подробно, оговорившись при этом, что отнесение некоторых из участников вексельных сделок к той или иной социальной категории по причинам, о которых будет сказано специально, носит условный характер.
Как видно из таблицы 5, наиболее интенсивный характер носило взаимодействие бежецких купцов с крестьянами. Д. Монро, как упоминалось, отмечал, что крестьянам запрещалось участвовать в составлении векселей, и этот запрет неоднократно возобновлялся. Однако в действительности произошло это не ранее 1749 г., когда Главный магистрат, ссылаясь на большое число не оплаченных крестьянами опротестованных векселей, обратился в Сенат с просьбой запретить им ручаться векселями. Сенат, однако, довольно раздраженно отвечал, что Главному магистрату следует поступать в точном соответствии с Уставом вексельным, 38-й пункт которого перечислял разные категории лиц, которым было разрешено пользоваться векселями.[60] Крестьяне, правда, там впрямую названы не были, но упоминались разночинцы – социальная категория не вполне определенная, что, видимо, и позволяло крестьянам руководствоваться принципом «что не запрещено, то разрешено» и активно использовать векселя. Спустя два года, в связи со вскрывшимися конкретными случаями использования дворцовыми крестьянами векселей в мошеннических целях, Сенат все же указал: «… чтоб никто дворцовым крестьянам, посланным для хождения за делы… денег взаем не давали и векселями и другими письмами не обязывались»,[61] то есть речь шла даже не о запрете на использование векселей в торговых операциях, а лишь о запрете денежных займов под векселя для крестьян, находившихся вне мест их постоянного проживания.
Полный же запрет использования векселей всеми категориями крестьян последовал лишь еще десять лет спустя, 14 февраля 1761 г. Примечательно при этом, что аргументация этого указа ясно показывает, что он отнюдь не был задуман как очередная дискриминационная мера в отношении наиболее бесправной части тогдашнего русского общества. Напротив, в указе объяснялось:
«Правительствующему Сенату не безызвестно есть, что многие крестьяне для своего пропитания, брав паспорты, отлучаются от домов своих в разные города и, быв у купцов в работах и услужениях, обязываются векселями и, в случае неуплаты, оные протестуются в отдаленных городах, кои по протесте и держат те купцы у себя умышленно для накопления процентов многое время. И чрез то по несостоянию в платеже бедных крестьян доводят до ссылки в каторжную работу, откуда, в силу 1736 года указу, те ж самые заимодавцы оных крестьян скупают за положенную плату и тем удерживают их вечно в своих услугах, а некоторые из крестьян, отбывая от платежа положенных податей и поборов, под тем же претекстом, чтоб вечно себя в услуги купцу укрепить и, добровольно с ними согласясь, дают в немалой сумме вексели».
Иначе говоря, указ был направлен против использования векселей как средства закабаления крестьян в то время, когда правительство уже добилось, чтобы городские жители не владели крепостными, а холопство, как отдельная социальная категория, было уже давно уничтожено.
В приведенной цитате обращают на себя внимание еще два момента. Во-первых, здесь вновь вовсе не упоминается возможность участия крестьян в торговых операциях, а, во-вторых, косвенно указывается на еще один способ манипулирования векселями. Действительно, опротестование векселя в населенном пункте, где заведомо не было должника и не существовало ни способов извещения его о внесенном протесте, ни получения от него объяснений, а тем более самого долга, открывало для кредиторов возможности накопления процентов. Однако было бы, конечно, неверным предполагать, что все подобные случаи протеста векселей связаны исключительно со стремлением получения дополнительной выгоды.
Указ 1761 г. предписывал вместо векселей в случае необходимости оформлять заемные письма, которые, в отличие от векселей, составлялись в государственных учреждениях (крепостных конторах) и с которых государство получало пошлины.[62] Иначе говоря, о собственной выгоде государство, как всегда, не забыло. В 1771 г. этот указ был подтвержден, а еще ранее, в 1768 г. запрет на составление векселей был распространен на однодворцев.[63] Наконец, в 1773 г. оформлять векселя было запрещено также ямщикам,[64] поскольку они «имеющие одне казенныя земли, собственности своей не имеют, почему и стали быть равные дворцовым, государственным, экономическим и черносошным крестьянам».[65]
В нашей базе данных распределение векселей, составленных с участием крестьян, по годам выглядит следующим образом (таблица 6).
Таблица 6
Как видим, наибольшее число опротестованных векселей, составленных с участием крестьян, приходится как раз на 1761 г., когда на них был наложен запрет. Если учесть, что соответствующий указ датирован 14 февраля, то надо полагать, что крестьяне, узнав о нем, попросту перестали платить по векселям, которые указ признавал недействительными. При этом все пять векселей 1770 года были выданы однодворцами, хотя к этому времени им это также было запрещено. Обращает на себя внимание и то, что из 332 зафиксированных в базе данных векселей с участием крестьян лишь в 10 случаях они выступали в качестве заимодавцев. Девять из этих десяти случаев приходятся на период после 1761 г. Иначе говоря, если указ запрещал крестьянам выдавать векселя, то о запрете принимать их в нем ничего не говорилось, чем самые предприимчивые из них, по-видимому, и воспользовались. С другой стороны, то, что в предшествующие годы крестьяне в качестве заимодавцев практически не выступали, говорит о том, что, в отличие от купцов, скорее всего сразу расплачивавшихся за покупаемые у крестьян товары, они не обладали достаточными средствами ни для того, чтобы расплатиться за покупки, ни для ведения торговых операций.
Вступавшие в сделки по векселям крестьяне, попавшие на страницы бежецких документов, представляли четыре основные категории русских крестьян этого времени – государственных, дворцовых, монастырских (после 1764 г. – экономических) и помещичьих.[66]При этом наибольшее число векселей (44,4 %) приходится на монастырских крестьян; на помещичьих (включая дворовых) – 23,5 %. Около 16 % приходится на дворцовых и государственных крестьян (включая однодворцев и одного ямщика). Остальные 16,1 % составляют крестьяне, не уточнившие в векселях своей принадлежности.
Первенство монастырских крестьян в данном случае вряд ли можно трактовать как то, что они вели наиболее активную хозяйственную деятельность. Скорее, это объясняется тем, что в окрестностях Бежецка находились обширные монастырские вотчины. Стоит, однако, посмотреть, разнятся ли между собой средние суммы сделок по каждой из категорий крестьян.
Средняя сумма сделок помещичьих крестьян составляет 22,2 руб. Однако среди 78 векселей, составленных с их участием, один из векселей составлен на 400 руб.,[67] в то время как все остальные не превышают 100 руб. Если не учитывать этот вексель, то средняя сумма сделки составит 17, 2 руб. Средняя сумма сделок монастырских крестьян составляет 14 руб. При этом из 147 зафиксированных в базе данных векселей с их участием имеется один вексель на 120 руб. и три векселя на 100 руб. каждый; все остальные были выписаны на меньшие суммы. Средняя сумма сделок дворцовых и государственных крестьян составляет 16,8 руб. (53 векселя, среди которых ни один не достигает 100 руб.). Наконец, средняя сумма векселей, выписанных крестьянами, чья принадлежность неизвестна, составляет 7,5 руб. Поскольку предположительно попавшие в эту последнюю категорию крестьяне более или менее равномерно распределялись между тремя предыдущими, можно заключить, что существенной разницы в денежном выражении объемов хозяйственной деятельности разных категорий крестьян не наблюдается. Средняя же сумма по всей базе крестьянских векселей, как показано в Таблице 5, составляет 15,8 руб.
Среди зафиксированных в нашей базе данных вексельных сделок с участием крестьян нет ни одной, в которой принимали участие крестьянки, что отличает эту социальную категорию от прочих и косвенно свидетельствует об отсутствии хозяйственной самостоятельности женщин в крестьянской среде.
Совершенно иную картину дают данные о векселях, составленных с участием дворян, чья средняя сумма сделок (175,4 руб.) более чем в 10 раз превышает среднюю сумму крестьянских векселей. При этом в 200 случаях дворяне выступают в качестве заемщиков и лишь в 89 в качестве заимодавцев, причем средняя сумма одалживаемых ими купцам денег ниже – 116,7 руб. Подобное распределение вполне естественно: как и их собратья в других странах, русские дворяне нередко одалживали деньги у купцов, в то время как последние преимущественно обращались за займами к таким же купцам. Исходя из этого можно предположить, что в большинстве случаев, когда горожане выступают заемщиками по отношению к дворянам, речь идет не о денежных займах, а о торговых операциях.[68]
Еще одна особенность этой категории участников вексельных сделок связана с тем, что почти четверть из них (71 вексель, 24,5 %) – женщины.[69] Только в 14 векселях они обозначены, как «вдовы»[70] и это свидетельствует о том, что самостоятельной хозяйственной деятельностью занимались и замужние помещицы, и незамужние девицы. Интересно, что в 31 случае женщины являются заимодавцами, одалживающими деньги купцам, составляя, таким образом, около 35 % всех дворян-заимодавцев.[71]
Что же касается мужчин, то представляется целесообразным рассмотреть, какие именно категории дворян представлены в нашей базе. В одиннадцати случаях участники сделок обозначили себя просто, как «помещик», в трех случаях, как «дворянин» и в одном случае, как «недоросль». Во всех остальных случаях, как и полагалось это делать в официальных документах XVIII в., дворяне обозначали свой чин (см. Таблицу 7).
Таблица 7
Как видно из Таблицы 7, среди попавших в нашу базу данных военных нет никого выше полковника (чин VI класса). Из четырех полковничьих векселей два (на 25 и 110 руб.) выписаны в 1770 и 1772 гг. на имя полковника князя Матвея Петровича Ухтомского, который, судя по всему, был местным помещиком и позднее, в 1778 г. возглавлял дворянскую опеку в соседнем Весьегонске. [72]
Ранее, в 1769 г. вексель на 106 руб. был выписан на имя полковника Василия Кузьмича Семенова, чье имя фигурирует на страницах моего предыдущего исследования в качестве человека, с которым затеял ссору землемер М. П. Воейков.[73] Все остальные военные в нашей базе располагаются между VIII и XIV классами, а наибольшее число векселей (37) приходится на капитанов (чин IX класса), поручиков (18 векселей, XII класс), подпоручиков (30 векселей, XIII класс) и прапорщиков (36 векселей, XIV класс). Стоит отметить, что столь же активны были и жены этой категории дворян. Также примечательно, что зафиксированные в нашей базе чины инженер-прапорщика и палицевого обозного отсутствуют в соответствующих справочниках.[74] Одновременно с этим обращает на себя внимание, что в составлении 23 векселей участвовали дворяне, не выслужившие обер-офицерского чина, а двух – и унтер-офицерского.
Что касается статских чинов, то высший из них принадлежит вице-президенту Вотчинной коллегии М. М. Салтыкову,[75] выдавшему в 1771 г. вексель на 80 руб. бежецкому купцу М. Завьялову – скорее всего, за какие-то товары. Остальные статские чины располагаются между VI и XIV классами и общее их число значительно уступает числу военных. Обращают на себя внимание два векселя (на 50 и на 5 руб.), выписанные в 1760 г. на имя Василия Афанасьевича Захарова, обозначавшего себя как «бежецкой помещик, стремянной конюх». Между тем, Словарь Академии Российской дает два значения этого понятия: «1) Верховой конюх, который сопровождает господина верхом едущаго. 2) Во псвой охоте: слуга, не имеющий своей своры собак, но смотрит за господскими и сопровождает его на поле неотступно».[76] Иначе говоря, речь идет о должности слуги, которая плохо сочетается с помещичьим статусом.[77] Впрочем, это лишь один из примеров необычной самоидентификации, подробнее о которых речь пойдет ниже.
За рамками Табели о рангах оказывается и бывший копиист Гоф-интендантской конторы и одновременно бежецкий помещик Иван Степанович Ветлицкий. Судя по косвенным данным, он принадлежал к семье бежечан, члены которой в начале XVIII в. оказались на мелких канцелярских должностях в Петербурге и при этом не порывали связей с родным городом (заимодавцем по одному из векселей 1769 г. был копиист канцелярии Боровицких порогов Лев Ветлицкий, а по векселю 1770 г. – канцелярист Иван Ветлицкий). Каким образом, одному из них удалось стать помещиком, остается только гадать.[78]
Конечно же, нет ничего удивительного в том, что в нашей базе отсутствуют и представители высшего слоя дворянства: их кредиторами очевидно были либо состоятельные столичные купцы, либо люди, принадлежавшие к их собственному кругу. Так, к примеру, княгиня Е. Р. Дашкова, отправляясь в 1797 г. в ссылку (кстати, путь ее лежал через Бежецк, Красный Холм и Весьегонск) отослала своему брату графу А. Р. Воронцову пять имевшихся у нее векселей и две долговые расписки на общую сумму 30 240 руб.[79], причем все они были выданы ей представителями дворянской аристократии. За двадцать с лишним лет до этого, по данным Мишель Ламарш,
Дашкова ссужала деньгами самого Воронцова.[80] Умерший в 1777 г. барон Г. Н. Строганов оставил после себя долгов по шести векселям на 25 900 руб., причем два из них были выписаны иностранным купцам, а четыре других – женщинам: А. И. Талызиной (дочери адмирала И. Л. Талызина), княгине С. Е. Хованской и неким «госпожам барышням Качаловым».[81]
Заслуживает также упоминания, что среди дворян, чьи имена попали на страницы бежецких книг протеста векселей, встречаются представители семьи местных помещиков Батюшковых, в том числе Андрей Ильич и Лев Андреевич Батюшковы, соответственно прадед и дед поэта Константина Батюшкова. Собственно, Андрей Ильич в качестве участника вексельной сделки фигурирует только один раз: в 1732 г. на него, «дворянина» выписал вексель на 100 руб. бежецкий купец С. П. Тыранов. В 1754 и 1755 гг. крепостной к тому времени уже ставшего прокурором А. И. Батюшкова Константин Никитин выписал три векселя на 48, 1 и 36 руб. бежечанам А. И. Буркову и И. М. Ревякину. К 1762 г. относится первое упоминание о Льве Андреевиче Батюшкове, о котором современный исследователь пишет, что «этот человек отличался бурной энергией, судя по всему, не брезговал ничем для округления своих капиталов».[82] Косвенным подтверждением хозяйственной активности деда поэта являются достаточно крупные суммы, фигурирующие в связанных с ним векселях: в 1762 г. петербургский купец М. П. Белозеров перевел на него вексель в 300 руб., выданный помещицей М. П. Толкачевой; в 1771 г. Батюшков сам выписал вексель на 200 руб. бежецкому купцу И. И. Ревякину, а в 1773 г. устюжский купец П. В. Козлов одолжил у него 490 руб. Последний из этих векселей был опротестован Батюшковым в Бежецке, но большая часть поместий семьи находилась в Устюжском уезде, дворянство которого Лев Батюшков представлял в Уложенной комиссии 1767–1768 гг., и можно предположить, что в книгах протеста векселей по Устюжне Железопольской содержится больше связанных с ним документов.
Упоминающиеся в нашей базе данных канцелярские чины и должности разночинцев выглядят следующим образом:
Таблица 8
Как видим, наибольшее число кейсов (около 43 %) приходится на канцеляристов, служивших в местных учреждениях – Бежецкой воеводской канцелярии, Бежецком кружечном дворе, в дворцовых канцеляриях, Бежецкой канцелярии подушного сбора, Устюжской воеводской канцелярии. Однако имеется также вексель на 55 руб., выданный в 1755 г. бежецкому купцу М. Л. Ревякину канцеляристом Правительствующего Сената Ф. П. Болтуновым. В 1762 г. канцелярист Комиссии для рассмотрения гражданских штатов Е. Резанцов выдал вексель на 10 руб. бежецкому купцу И. Дегтяреву. Несколько раз упоминаются канцеляристы Московской губернской канцелярии Яков и Петр Смирновы (вероятно, братья). Так, в 1767 г. бежецкий купец М. Е. Репин выписал вексель на 5 руб. на имя Петра и на 9 руб. на имя Якова, причем оба векселя были оформлены в
Бежецке. В следующем, 1768 г. на имя Якова, но уже в Москве был выписан вексель на 1 руб. 25 коп. от имени купца Ф. Н. Неворотина, а в 1769 г. бежецкий купец М. Т. Завьялов перевел на Якова вексель на 100 руб., выданный ему отставным поручиком А. И. Корсаковым. По-видимому, Смирновы были связаны с Бежецком родственными и хозяйственными связями.
Среди учреждений, в которых служили копиисты, упоминаются Бежецкая и Кашинская воеводские канцелярии, духовное правление, канцелярия подушных сборов, Межевая провинциальная экспедиция, канцелярия дворцовых управительских дел, Канцелярия Боровицких порогов, а также команды работавших в Бежецке землемеров. В этих же командах, а также в воеводской канцелярии, в канцелярии экономических казначейских дел и в Главной дворцовой канцелярии служили и попавшие в нашу базу данных подканцеляристы.
Что касается губернского регистратора, то эту должность примерно в 1773 г. получил бежечанин Степан Андреевич Попов, в предыдущие годы неоднократно фигурирующий в качестве канцеляриста, а затем регистратора воеводской канцелярии.[83] Тогда же провинциальным секретарем стал Александр Кузьмич Воинов. Его имя, как и имя его брата Петра неоднократно встречается на страницах бежецких книг протеста векселей. Причем, если Александр фигурирует в предыдущем исследовании в качестве участника одного из семейных конфликтов,[84] то о Петре – авторе обнаруженного и опубликованного известным историком и уроженцем Бежецка Н. А. Поповым «Хронологиона» – до сих пор ничего известно не было.[85] Новые документы позволяют реконструировать служебные карьеры братьев. Более того, выясняется, что канцелярскими служащими они были, по меньшей мере, во втором поколении: их отец, Кузьма Кузьмич Воинов, в 1749 г. был подканцеляристом Бежецкой воеводской канцелярии и на его имя был составлен вексель на 10 руб. бежечанином П. Иконниковым. В 1755 г. он упоминается уже как канцелярист, а последний раз его имя встречается в векселе 1762 г. Имя Александра Воинова впервые упомянуто в 1752 г. в качестве подканцеляриста воеводской канцелярии; канцеляристом Бежецкой канцелярии подушных сборов (в этом качестве он и вступил в 1757 г. в конфликт с матерью своей покойной жены) он стал не позднее 1756 г. и оставался в этой должности, по крайней мере, до 1759 г. С 1768 г. он значится уже секретарем воеводской канцелярии, а с 1773 г., как уже сказано, провинциальным секретарем, то есть чиновником XIII класса.[86]
Автор «Хронологиона» Петр Кузьмич Воинов был, по-видимо-му, младшим братом Александра и начал свою службу копиистом воеводской канцелярии не позднее 1755 г.; в 1766 г. он упоминается как подканцелярист, а, начиная с 1768 г., уже как канцелярист. Стоит заметить, что оба брата были активными участниками разного рода вексельных сделок, о чем подробнее будет рассказано ниже.
Архивариус Придворной конюшенной канцелярии Иван Велицков в 1764 г. выписал два векселя по 125 руб. на бежечанина М. Ф. Завьялова. Оба они были составлены в Петербурге, но сам архивариус, судя по фамилии, был, видимо, родом из Бежецка. Стряпчий М. П. Сысоев служил в дворцовой канцелярии, а бежечанин Я. Л. Ревякин – в «невской канцелярии в должности секретаря контролер». Необычную должность холстомера Санкт-Петербургской таможни занимал С. Макаров, одолживший в 1753 г. 6 руб. у бежечанина И. И. Ревякина, а «придворной погребной служитель» И. Елизаров в 1775 г. выдал вексель на 10 руб. бежецкому купцу И. С. Буркову.[87] «Адмиралтейского ведения генеральной подмастерья» С. Григорьев в 1763 г. одолжил 35 руб. петербургскому купцу С. А. Капустину, а «иностранец столярного дела мастер Йохан Паем» в 1769 г. занял 10 руб. у гардемарина А. Н. Нефедьева, который, в свою очередь, перевел вексель на устюжна-железопольского купца И. М. Белоусова, опротестовавшего его в Бежецке.
Особый интерес вызывает должность земского поверенного, упомянутая в векселе 1761 г. Подобное словосочетание прочно вошло в обиход во второй половине XIX в., хотя институт поверенных, т. е. ходатаев по судебным делам известен на Руси с XV в. В.О. Ключевский отмечал, что в «северных «поморских» городах, где было слабо или совсем отсутствовало служилое землевладение, уездные крестьяне в делах по земскому хозяйству и по отбыванию казенных повинностей смыкались в одно общество с посадскими людьми своего города, составляли с ними один земский уездный мир, посылая в городскую земскую избу, управу, «к совету», для совместных совещаний, своих выборных поверенных».[88] Однако у Ключевского речь идет о XVII в., да к тому же в нашем случае земский поверенный представляет помещичье село и отнюдь не в Поморье. Так или иначе, занимавший эту должность И. С. Толескин, занявший 80 руб. у бежецкого купца В. Н. Сусленникова, по своей сословной принадлежности был, скорее всего, крестьянином. Однако, то, что в составленном им векселе он определил сам себя именно по должности, указывает на то, что, как подтверждается и многими другими документами, с точки зрения самоидентификации чин или должность для русского человека XVIII в. были гораздо важнее сословной принадлежности. Так, к примеру, заимодавец по векселю 1766 г. бежецкий купец Иван Петрович Первухин был обозначен в нем как староста церкви Иоанна Богослова. Причем, показательно, что заемщиком в данном случае выступал другой бежечанин, Федор Алексеевич Шишин, обозначенный в векселе как купец и, несомненно, хорошо осведомленный о сословной принадлежности Первухина. Приведем еще один пример, относящийся к другому региону и также подтверждающий это наблюдение. В 1758 г. в Брянский городовой магистрат поступила челобитная Григория Семеновича Гридина, жаловавшегося на избивших и ограбивших его детей брянского купца Ильи Шишина. При этом челобитчик представлялся судьей брянского словесного суда. Делу был дан ход и, как и требовало законодательство, Гридин был освидетельствован на предмет побоев. Однако в составленном в магистрате соответствующем документе он был обозначен как брянский купец. Спустя несколько месяцев Гридин подал новую челобитную с просьбой ускорить рассмотрение дела и вновь представился судьей словесного суда. Магистрат же продолжал настаивать на своем и в своих собственных документах именовал его брянским купцом.[89] Таким образом, в рамках одного архивного дела один и тот же человек предстает перед нами сразу в двух обличьях, и, в то время как представители государства воспринимали его в соответствии с сословной принадлежностью, для него самого важнее была должность, которую он в тот момент, пусть временно, но занимал.
Еще одно обращающее на себя внимание обстоятельство связано с тем, что канцелярские служащие в Бежецке работали не только в воеводской и иных канцеляриях, но и в городовом магистрате. Однако ни один из них в качестве участника вексельных сделок в книгах протеста векселей не упоминается. Вывод о том, что они вовсе не участвовали в подобного рода сделках был бы, конечно, безосновательным, но очевидно, что, либо уровень их активности в этой сфере деятельности был значительно ниже, чем у их коллег по другим учреждениям, либо, оформляя векселя, они не считали при этом необходимым обозначать свои должности и обозначали себя просто «купцами». Примечательно также, что из 156 вексельных сделок этой категории лишь в четырех одним из контрагентов были женщины, что свидетельствует о том, что уровень их хозяйственной самостоятельности был значительно ниже, чем в дворянской среде.
К категории канцелярских служащих и разночинцев правомерно отнести и попавшие в нашу базу данных 13 вексельных сделок, заключенных военными, служившими при бежецких воеводской канцелярии и канцелярии подушного сбора. В десяти случаях это солдаты, двое капралов и один подпоручик. На последнего, Ивана Павлинова, в 1772 г. выписал вексель на 20 руб. кашинский купец Д. Г. Добрынин. Остальные 12 сделок были заключены на суммы до 10 руб., причем интересно, что в первых семи из них, заключенных между 1747 и 1763 гг., солдаты воеводской канцелярии фигурируют в качестве заимодавцев, а в последующих пяти (1764–1771 гг.) в качестве заемщиков. Их контрагентами были купцы и крестьяне, и лишь в первом из зафиксированных случаев 1747 года солдат Бежецкой канцелярии Г. К. Киселев одолжил 2 руб. недорослю А. Т. Перскому.
Данная категория участников 111 вексельных сделок включает священнослужителей и членов их семей. Общее же число их 113, поскольку в двух случаях в качестве контрагентов выступают по два человека. Распределяются они следующим образом (см. Таблицу 9).
Таблица 9
Средняя сумма сделок с участием церковников составляет 14,5 руб. При этом, если не учитывать две сделки на 120 и 146 руб., то средняя сумма будет ниже и составит 12,3 руб. Интересно при этом, что именно для этой категории участников сделок зафиксированы векселя на наименьшие во всей базе данных суммы – 70 и 75 коп.: столько денег одолжил в 1756 г. купец И. Ф. Тыранов сыну попа Кондрату Анкидинову и дьячку Гавриле Филиппову.
Лишь в четырех из 111 случаев церковники участвовали в вексельных сделках в качестве заимодавцев; во всех остальных они были заемщиками, что, как и в случае с крестьянами, свидетельствует о дефиците у этой категории россиян XVIII в. наличных денег. С другой стороны, то обстоятельство, что число сделок с участием дьячков почти в два раза превышает число сделок с участием священников, указывает на то, что именно эта категория церковников более всего нуждалась в дополнительных доходах. Впрочем, необходимо сделать оговорку: из 40 сделок с участием дьячков 22 приходится на двух из них – Василия и Евстафия Тимофеевых. Первым заключено восемь, а вторым четырнадцать сделок. При этом из текста одного из векселей на 14 руб., выданного в 1762 г. дьячком Евстафием Тимофеевым бежецкому купцу И. П. Первухину, можно узнать о характере хозяйственной деятельности служителя церкви: «за которые деньги поставить коровья масла десять пуд ценою по рублю по сороку копеек». В том же и в следующем, 1763 г., Тимофеев выписал еще четыре векселя на суммы в 20, 30, 40 и 50 руб. Поскольку ни одна из этих сумм при делении на 1,4 руб. кратной суммы не дает, следует предположить, что под эти займы дьячок поставлял не коровье масло, а какой-то другой товар.
2.6. Иные социальные категории и особенности самоидентификации
При работе с векселями исследователь сталкивается с проблемой определения социальной принадлежности их составителей, что, естественно, сказывается на точности подсчетов. На подобную проблему мимоходом указывал уже Н. И. Павленко в статье 1975 года. Так, канцелярских служащих «низкого ранга» он не относил к дворянам, хотя признавал, что «возможно, что какой-либо копиист или канцелярист мог принадлежать к дворянскому сословию». Вместе с тем, военных, служивших в гвардейских полках, но не имевших при этом офицерского чина, Павленко причислял к дворянству. Однако в приведенной им таблице, помимо дворян, канцелярских служителей, посадских, купцов, духовенства и крестьян, фигурируют и некие «прочие», которыми было осуществлено около 11 % зафиксированных историком сделок. Кого именно он включил в эту категорию, Павленко не пояснил.[90]
Сложности определения социальной принадлежности участников сделок носят однако не только инструментальный характер.
Преобразования Петра Великого, продолженные его преемниками на троне, как известно, упорядочили социальную структуру русского общества XVIII в., направив ее развитие в направлении формирования юридических сословий. Однако тенденции и потребности социально-экономического развития страны нередко приходили в противоречие с правительственной политикой, порождая социальные группы, не укладывавшиеся в жесткую социальную структуру, в основе которой лежала созданная Петром податная система. Исследования Элис Виртшафтер, посвященные разночинцам, показали, что в реальности социальная структура русского общества XVIII в. была более сложной, чем она предстает со страниц законодательных актов и официальных документов.[91] В предисловии к своей следующей книге, посвященной социальной идентичности в Российской империи, исследовательница признавалась, что поначалу, находясь под влиянием новой социальной истории, она собиралась писать «историю снизу», но затем столкнулась с тем, что доступные источники носят преимущественно официальный характер, в то время как представители социальных групп, которые она предполагала изучать (солдатские дети, солдаты, разночинцы), письменных документов практически не оставили, в результате чего она обратилась к изучению социального и политического языка.[92]
Другой американский историк, Дэвид Рансел в своей книге, основанной на дневнике дмитровского купца Ивана Толченова, обращает внимание на прозвучавший еще в 1983 г. призыв М. Конфино изучать русское общество как социальное целое, а не собрание изолированных групп. Рансел при этом замечает, что вследствие существовавшей в России системы управления и характера источников «исследователи затруднялись интегрировать и анализировать взаимодействие людей с разным социальным статусом». Поэтому историк советует коллегам обратиться к источникам, подобным дневнику Толченова, поскольку «это открывает путь сквозь барьеры, возведенные фиксированным знанием» и «позволяет понимать и анализировать общие культурные и социальные практики, которые делали Россию единой и придавали смысл ее общественной жизни».[93] Развивая эту мысль Рансела, надо заметить, что речь, собственно, идет о том, чтобы выяснить, вправе ли мы вообще говорить о «российском обществе» XVIII века, как о чем-то целостном.
Обсуждение этой проблематики было продолжено этими же авторами в 2008–2010 гг. на страницах журнала Cahiers du monde russe. В результате М. Конфино пришел к выводу, что, не смотря на усилия власти, сословия были скорее юридической фикцией и в реальности как нечто целостное не существовало даже дворянское сословие, по существу являвшееся конгломератом разных социальных групп, иногда конфликтовавших между собой. «Для того, чтобы обрести смысл, понятие «сословие», – писал Конфино, – должно быть не только юридическим концептом, но и концептом социальной стратификации (иначе оно превращается в музейный артефакт)».[94] Вместе с тем, он был вынужден признать, что в виду отсутствия в словарях современных историков какого-либо иного адекватного понятия, историкам не остается не чего иного, как продолжать использовать понятие «сословие». Э. Виртшафтер, в свою очередь, вновь отметила, что «вследствие массовой неграмотности, сохранявшейся в течение большей части имперской истории России, социальные историки вынуждены опираться на юридические и административные документы, созданные представителями бюрократии и/или письма, мемуары, научные сочинения, литературные и журналистские произведения представителей образованных классов. Для историков исторические источники – это основа и, хотя распад Советского Союза предоставил больший доступ к архивам, приходские, помещичьи, а также архивы местных государственных учреждений зачастую фрагментарны и географически ограничены. Тем не менее, если историки продолжат изучение этих архивов и будут применять к ним новые теоретические подходы, в частности те, что были развиты в эко-истории и региональной истории, они возможно найдут новые ответы на давние вопросы». Более того, «стало очевидным, что, чтобы понять структуру общества, необходимо изучать язык, категории и концепты, которыми пользовались современники для описания себя и своего окружения. Действительно, даже если самоидентификации индивидов и отдельных коллективов объективно менее точны, чем статистические методы и «научные» отчеты современных исследователей, они все же содержат информацию, более близкую к поведению, действиям и представлениям реальных исторических акторов. Скорее чаще, чем нет, в реальное историческое время их саморепрезента-ции, понимание или ошибки составляли основу индивидуальных и групповых ответов на реальные обстоятельства».[95] Д. Рансел также согласился с тем, что «только на микроуровне мы можем наблюдать социальные отношения и имеющееся напряжение, которые составляли сообщество».[96]
Отмеченная Э. Виртшафтер необходимость изучать язык современников и их словоупотребление нашли отражение в появившемся в последние годы ряде работ, написанных в русле истории понятий и исторической семантики и, прежде всего, в двухтомном сборнике «Понятия о России», являющегося плодом реализации проекта Германского исторического института в Москве.[97] Что же касается комплексов архивных документов, о которых писала американская исследовательница, то представляется, что рассматриваемые в данной работе книги протеста векселей как раз и являются одним из таких комплексов.
Выше уже упоминалось, что анализ этих документов свидетельствует о том, что люди XVIII в., в том числе не дворяне больше ценили свои должности, чем сословную принадлежность. Можно предположить, что, если представление о сословии как о корпорации с определенными правами и привилегиями даже применительно к дворянам и горожанам до 1785 г. не было юридически закреплено, то для отдельного индивида принадлежность к нему была тем более достаточно расплывчатой и связанной почти исключительно с фискальными обязательствами. Получение же должности, пусть даже выборной и временной, выделяло индивида из массы, наделяло конкретными обязанностями и властными полномочиями и четко определяло положение человека в обществе. Обладатель должности, таким образом, становился обладателем и определенного социального капитала, и именно поэтому должность для него являлась большей ценностью, чем принадлежность к сословию. Опосредованно этому способствовало и государство, требовавшее от дворян при обозначении своего социального положения называть чин в соответствии с Табелью о рангах, причем именно чин, дававший право именоваться «благородием» или «превосходительством», в гораздо большей степени, чем статус дворянина и помещика, определял положение человека среди ему подобных.
Встречающаяся в векселях самоидентификация участников сделок может, таким образом, служить одним из ключей к реконструкции того, каким русское общество виделось «снизу», то есть глазами тех, кто его собственно и составлял, в то время как сами сделки были одной из форм взаимодействия между разными социальными группами. Изучая эти и иные подобные им источники можно надеяться со временем прийти к решению задач, которые применительно к истории Западной Европы раннего нового времени еще в 1960-1970-е гг. ставила перед собой новая социальная история.[98]
Одна из социальных групп, фигурирующих в рассматриваемых документах – это те, кого в литературе принято называть «слугами монастырскими». В соответствующей статье справочника «Государственность России» ее автор М. Ю. Зенченко объясняет, что это «собирательный термин, которым обозначался гражданский административно-управленческий персонал монастырского вотчинного управления», существовавший на протяжении XVII в. и исчезнувший в качестве «самостоятельной служилой категории» в ходе I ревизии 1719 г., когда «слуги монастырские» были «включены в общие перечни крестьян, плативших подушную подать». При этом в качестве синонима «слугам монастырским» в статье обозначено слово «служка».[99]
Не вполне понятно, что имеет в виду автор под «общими перечнями» – становились ли «слуги монастырские» исключительно монастырскими крестьянами, или это также могли быть крестьяне дворцовые и помещичьи? Очевидно, что после записи в подушный оклад те, кто выполнял функции монастырских слуг, вряд ли оставили свой промысел и, в случае участия в вексельных сделках, как свидетельствуют документы, в первую очередь обозначали свой служебный статус, не именуя при этом себя крестьянами. В нашей базе зафиксировано 12 подобных векселей за период 1740–1773 гг., в которых «слуги монастырские» выступают в качестве заемщиков, причем сразу же заметим, что этот хронологический отрезок включает и период после секуляризационной реформы 1764 г., когда монастырские вотчины перешли в ведение Коллегии экономии.
Из 12 составителей векселей в нашей базе один заемщик являлся управителем экономической вотчины, семь назвались «служителями», двое – «слугами» и двое – «служками». Являются ли три последних слова синонимами? Словарь Академии Российской объясняет, что служитель – это «крепостной человек, или наемной у кого– либо служащий», слуга – это «человек крепостной или вольной из платы кому служащий», а служка – «тот, кто приписан к монастырю какому для прислуг».[100] Таким образом, формальный статус, по крайней мере, первых двух мог быть как вольный, так и крепостной, в то время как служка – человек, приписанный к монастырю, т. е. по сути дела монастырский крестьянин. Действительно, два случая, относящихся ко времени после 1764 г., это – «слуга экономической вотчины» и «служитель Антоновой слободы экономического ведомства», что, впрочем, конечно же, не означает, что служки к этому времени вовсе исчезли.[101] Нет сомнения, что употребление слов «служитель», «слуга» и «служка» составителями веселей XVIII века не было произвольным и их авторы хорошо понимали различия между ними.
Добавим к этому, что слово «служитель», которое в документах XVIII в. часто употреблялось в сочетании «канцелярские служители», встречается еще в нескольких векселях, где в основном речь идет о служителях в господских, дворянских домах и, скорее всего, таковыми были их крепостные (дворовые). Вместе с тем, есть и явное исключение – это «Дому господина порутчика Александра Володимеровича Нарбекова служитель и города Соли Камской купец Михайла Филатов» (заемщик по векселю 1761 г. на 50 руб.). Очевидно, что, позиционируя себя подобным образом, Филатов подчеркивал свой «вольный» статус. А вот Иван Афанасьевич Серебрянцев, выписавший вексель на ту же сумму и в том же 1761 г., обозначил себя просто «приказчиком» вотчины кн. Козловского, что заставляет усомниться в том, был ли он вольным. С другой стороны, приказчик «Соликамского соляного промышленника Максима Суровцева» Степан Кузьмич Третьяков (он дважды опротестовывал в Бежецке векселя в 1754 и 1756 гг. на 3 руб. 20 коп. и 6 руб.) вполне мог быть вольным, как и его коллега, еще один приказчик того же Суровцева Кузьма Евдокимов, в 1755 г. выписавший вексель на 20 руб. приказчику же Пыскорского монастыря Якову Осиповичу Шенину.[102]
Судя по приведенным примерам, из всех слов, образованных от корня «служ», слово «служитель» использовалось в XVIII в. для обозначения наиболее высокого статуса его обладателя, вне зависимости от того был ли он формально вольным или крепостным, что соответствовало языковой традиции. Так, И. И. Срезневский в своих «Материалах для словаря древнерусского языка» для слова «служитель» приводит примеры исключительно религиозного значения, а для слова «слуга» – светского.[103] Между тем, к концу XVI в. относится связанный с Б. Ф. Годуновым эпизод, когда он стал официально именоваться царским слугой, что выделяло его из придворного окружения и наделяло особыми полномочиями.[104] Но в дальнейшем такое словоупотребление не закрепилось и социальный статус этого слова не изменился.
Однако, кого имели в виду авторы Словаря Академии Российской под словом «вольный»? Горожан? Мещан? Купцов? Или, может быть, представителей всех социальных групп помимо крепостных? И каков, например, был социальный статус управителя монастырской вотчины Ивана Федотовича Шлячковского, выдавшего в 1762 г. бежечанину М. А. Тыранову вексель на 3 руб. 50 коп., каковые он обязался уплатить в течение одного месяца? Очевидно, что эти вопросы требуют дальнейшего изучения.
Ровно половина – шесть – из двенадцати векселей этой категории выписаны на сумму от 10 руб. и ниже, однако три векселя, выданные служителем Иваном Филатовичем Мешковым канцеляристу Алексею Ивановичу Буркову (один в 1757 и два в 1759 гг.), были выписаны на относительно крупные по тем временам суммы – 52, 55 и 50 руб. Интересен и вексель на 15 руб., выданный в 1763 г. монастырским служкой Александром Петровичем Антоновым, контрагентом которого был бежецкий помещик И. Н. Ченцов.
Еще одна немногочисленная, но неопределенная в социальном отношении группа – это низшие военные чины и члены их семей. В нашей базе их девять человек. Из них два армейских сержанта и один солдат, один солдат лейб-гвардии Семеновского полка, один отставной боцманмат, один отставной солдат, один солдатский сын и одна солдатская жена. Почти все векселя в этой категории выданы на незначительные суммы. Исключение составляет лишь вексель 1755 г. на 100 руб., выданный уроженцем Бежецка отставным боцманматом Л. Н. Ревякиным.
Солдатский сын Семен Игнатьев, выписывая вексель на 3 руб. бежечанину И. В. Первухину, счел необходимым добавить, что он «города Бежецкаго житель». Слова «житель» и «жилица» встречаются еще в 26 векселях. В качестве места жительства при этом называются города Нарва, Переславль-Залесский, Рыбная слобода и Устюжна Железопольская, а также монастырские села, в том числе Валдай, а также Александровская слобода Переславля-Залесского, Подгорная Макарьева монастырская слобода, одно село в Костромской провинции. Очевидно, что солдатский сын Игнатьев проживал в Бежецке, не будучи вписан в бежецкое купечество, а значит, и в соответствующие ревизские сказки. В данном случае неизвестно, имел ли он собственный двор или жил на имевшемся в городе штабном дворе. Не исключено также, что он был сыном солдата-инвалида, находившегося в составе расквартированной в Бежецке инвалидной команды. С остальными «жителями», самоидентификация которых ограничена лишь одним этим словом, картина еще менее ясная. Средняя сумма вексельных сделок по этой категории составляет 27,2 руб., то есть выше, чем у крестьян и у церковников. Места заключения сделок также разнообразны – Тверь, Петербург, Весьегонск, Нарва, Валдай, Бежецк и Устюжна. Иначе говоря, в хозяйственную деятельность они были вовлечены достаточно активно. Правда, лишь в одном случае «житель» является заимодавцем, во всех остальных – это заемщики.
Возможно жителями тех или иных населенных пунктов называли тех, кто не был дворовладельцем и проживал совместно с родственниками. Вполне вероятно также, что люди, обозначавшие себя словами «житель» и «жилица», не являлись крепостными, не были приписаны к соответствующим городовым и сельским общинам, а их правовой и фискальный статус оставались неясными. Тоже следует сказать и еще о трех участниках сделок. Это «служный сын» Василий Евдокимов, «помощник» Ларион Орлов и «сиделец» петербургского купца Н. С. Семьянова Макар Григорьев, причем последний, действуя, видимо, по поручению своего хозяина, выписал вексель в 1772 г. на довольно значительную сумму – 490 руб.
Еще одно понятие, использовавшееся для обозначения социального статуса, это слово «содержатель». «Рыбнослободской купец, а Красносельской фабрики содержатель» Иван Матвеевич Нечаев в 1754 г. выписал вексель на 84 руб. на имя бежечанина Алексея Дедюхина, а в следующем году еще один вексель на 420 руб. на имя поручицы Анны Воейковой. Иван Алексеевич Третьяков, одолживший в 1768 г. 60 руб. у бежечанина Ивана Рогозина ограничился сообщением, что он просто «суконных фабрик содержатель», а «кожевенной фабрики содержатель» Тимофей Никитич Щеколютин счел необходимым добавить к этой информации, что он еще и «коммерц-комиссар». Словарь-справочник «Государственность России» применительно к XVIII в. упоминает лишь «комиссара от земли» («выборная должность, ведавшая сбором подушной подати в полковых дистриктах» в 1721–1736 гг.) и «комиссара над купечеством» (он же «караванный комиссар» – «коммерческий руководитель казенного каравана, регулярно отправлявшегося с товарами в Китай»).[105] Словарь Академии Российской дает понятию «комиссар» более общее определение: «пристав, коему препоручен казенной какой-либо сбор или препоручено что-либо в смотрение».[106] Скорее всего, Щеколютин действительно ведал какими-то сборами, как и московский купец Яков Иванович Мамин, в одном из векселей обозначенный как «содержатель питейных сборов». Прибавление к слову «комиссар» слова «коммерц», вероятно, указывает на то, что Щеколютин был уполномочен Коммерц-коллегией. Понятие же «содержатель» носит явно двусмысленный характер. Если о Мамине, чье имя достаточно часто встречается в бежецких документах, поскольку между ним и местными жителями возникали разного рода конфликты, известно, что он был откупщиком, то Нечаев, Третьяков и Щеколютин могли быть и владельцами соответствующих фабрик. Употребляемое же ими достаточно неопределенное понятие «содержатель» можно рассматривать как одно из свидетельств правовой необеспеченности частной собственности в России XVIII в., вследствие чего слово «владелец» применительно к промышленным предприятиям еще не было в ходу.[107]
Книги протеста векселей, естественно, не единственный вид источников, содержащий сведения, способные уточнить наши знания о социальной структуре русского общества XVIII в. Так, к примеру, на основе судебных документов московской канцелярии земских дел начала столетия можно сделать вывод, что, наряду с должностями, москвичи различали друг друга и по роду занятий. Так, в 1708 г. крепостной (сам себя он обозначает как «человек») кн. М. Г. Ромодановского Федор Фатуев подал челобитную о бесчестье на отставного солдата Луку Тюрина, причем пострадавшими, помимо себя самого, он назвал также работавших по найму у его племянника «дворника» и «огородника», чью социальную принадлежность он при этом никак не уточнял.[108] В 1720 г. драгун Азовского полка Прокофий Ожегин пожаловался на хозяина двора, где он с семьей стоял постоем, «серебряника» Петра Немчинова. Позднее выяснилось, что в действительности Немчинов – оброчный крестьянин дворцового села, но выяснилось это лишь спустя много лет, когда дело решили наконец завершить.[109] О другом «серебрянике», Григории Шумаеве, жаловавшаяся на него Анна Федорова, уточняла: «незнамо какова чина человек». Сама она при этом называла себя вдовой «плавильщика», не добавляя к этому обозначению никакого чина.[110] В других делах того же архивного комплекса встречается «портной мастер Казенного приказа»,[111] «блаженные памяти великие государыни благородные царевны и великие княжны Екатерины Алексеевны цырюльник».[112] Илья Зубов, обидевший в 1721 г. жену подьячего Поместного приказа Аксинью Белозерову, проходил по делу (и был оправдан) и вовсе как «сибиряк», что, судя по всему, не вызвало у служащих канцелярии никаких вопросов.[113] Еще один челобитчик в 1730 г. характеризовал себя следующим образом: «камергера и ковалера Степана Васильевича Лопухина оброчной крестьянин, а по купечеству Малых Лужников, что у Крымского двора Василей Петров сын Барсуков».[114]
Вполне очевидно, что приведенные примеры не дают возможности делать какие-либо обобщения относительно организации и структуры русского общества XVIII в. Лишь в качестве гипотезы можно предположить, что наряду с социальной структурой, закрепленной в законодательстве и используемой государством в управленческих, прежде всего фискальных целях, одновременно с ней существовала по меньшей мере еще одна, гораздо более подвижная и основанная на роде занятий отдельных групп населения. Обе эти виртуальные структуры пересекались, накладывались одна на другую и выходили на первый план в зависимости от конкретных ситуаций. Подобная возможность была заложена уже петровской Табелью о рангах, да и в целом петровскими преобразованиями. Уничтожив «чины Московского государства» и поставив понятие службы в центр официальной идеологии, реформы Петра одновременно наполнили слово «чин» новым значением и придали ему новый социальный статус, маркированный обращениями «ваше благородие», «ваше превосходительство» и т. д. Табель же о рангах прочно связала чиновную лестницу с возможностями социальной мобильности.[115]
2.7. Сроки предоставления займов
В соответствии с Уставом вексельным 1729 г. сроки предоставления займов – еще один обязательный элемент этого вида документов. Представляется целесообразным проследить, можно ли на основе книг протеста векселей выявить зависимость между суммой сделки и сроком займа.
В большинстве случаев срок займа обозначен в векселях в днях, неделях, месяцах и годах. Применительно к месяцам нередко встречаются также выражения «полтретья» (2,5 мес.), «полчетверта» (3,5 мес.), «полпята» (4,5 мес.), «полшеста» (5,5 мес.), «полсема» (6,5 мес.), «полосьма» (7,5 мес.) и «полдевята» (8,5 мес.). Помимо этого, начиная с 1762 г., в нашей базе появляются, как и было предусмотрено Уставом вексельным, векселя со сроком «по объявлению».[116] Имеется также несколько векселей, в которых заемщик обязывался выплачивать деньги равными долями по третям года. В абсолютном большинстве случаев срок выплаты займа обозначен целыми числами, как то две недели, один месяц, пять месяцев, один год, полтора года и т. д. Однако встречаются и исключения. Так, в 1755 г. купец М. А. Велицков должен был выплатить одолженные у К. К. Воинова 25 руб. в течение 1 месяца и 6 дней, а в 1768 г. отставной прапорщик, бежецкий помещик М. С. Ивашкин обязался выплатить свой долг в 5 руб. купцу М. Л. Ревякину в течение 5 месяцев и 26 дней. Скорее всего, в подобных случаях в качестве срока уплаты долга имелась в виду какая-то конкретная дата и высчитывалось соответствующее количество месяцев и дней до нее.
Самый короткий срок векселя – 2 дня – зафиксирован в сделке 1762 г. на сумму в 13 руб. между заёмщицей купеческой вдовой П. И. Архиповой и заимодавцем Д. А. Викулиным. Самый продолжительный срок – 8 лет – отмечен в уже упоминавшейся сделке 1754 г. на 50 руб. между Я. Л. и И. В. Ревякиными. Между тем, векселя с неопределенным сроком уплаты зачастую опротестовывались через столь же продолжительное время. Так, в 1773 г. бежецкий купец А. Т. Завьялов опротестовал вексель на 10 руб., выданный ему в 1765 г. его земляком Д. Л. Петуховым, а в 1774 г. моложский купец И. С. Шемякин опротестовал в Бежецке два векселя (один на 8 руб. 40 коп., другой на 50 руб.), выданные ему также в 1765 г.
Установить, чем именно в каждом конкретном случае определялся срок векселя, не представляется возможным, в особенности, когда речь идет о столь точных сроках, как в приведенных выше примерах. Можно лишь предполагать, что, когда векселем фиксировалась та или иная торговая сделка, указанный в нем срок определялся возможностями поставки соответствующего товара. Также не приходится сомневаться, что, к примеру, приведенный выше случай помещика Ивашкина свидетельствует о том, что его благосостояние оставляло желать лучшего и, таким образом, платежеспособность заемщика являлась, естественно, еще одним фактором, влиявшим на срок займа. Однако, стоит посмотреть, как соотносились сроки займов, когда речь шла о более крупных суммах.
С этой целью из базы данных были выделены векселя на сумму свыше 100 руб. Таковых оказалось 261. Самый короткий срок платежа, встречающийся среди этих векселей, значится в векселе 1759 г., выданном петербургским купцом А. Шероховым бежецкому купцу В. Ф. Шишину на 490 руб., и составляет 10 дней. Поскольку составлен вексель был в Петербурге, можно с уверенностью утверждать, что речь шла об оплате товара, привезенного для продажи в главном торговом центре страны. Еще две сделки имеют сроки по две недели. Это, во-первых, сделка 1713 г. между помещиком П. М. Унковским (заимодавец) и бежецким посадским С. X. Ревякиным (заемщик) на 110 руб. и, во-вторых, вексель, по которому «житель» дворцовой Рыбной слободы В. Я. Папышев обязался уплатить 120 руб. бежечанину Я. Я. Тыранову.
Самый продолжительный срок, на который был выписан вексель этой категории – 2 года: столько согласился ждать свои 350 руб. бежецкий купец В. Ф. Шишин от помещика П. М. Полуцкого. Бежечанин С. Л. Попов должен был ожидать от Е. В. Сахарникова 103 руб. 50 коп. в течение одного года и семи месяцев, а И. С. Павлов 140 руб. от И. А. Рогозина – один год и три месяца.
Срок всех остальных 255 векселей составляет от одного месяца до одного года. В рамках этого временного отрезка какая-либо зависимость срока от размера суммы не прослеживается. Так, к примеру, в 1762 г. кашинские купцы братья Осип и Матвей Васильевичи Сутугины выписали в Кашине пять векселей на И. И., В. И., И. Н., Т. И. и Н. И. Ревякиных на общую сумму 5050 руб., каждый сроком на шесть месяцев, а в 1763 г. Осип Сутугин выдал И. И. Ревякину вексель на 130 руб. сроком на девять месяцев. Спустя пять лет он выписал на его имя еще один вексель на 450 руб. и снова на девять месяцев. Между тем, ранее, в 1758 г. тот же Осип Сутугин выписал вексель другому представителю этой фамилии, И. Н. Ревякину на 800 руб. сроком на две недели. Дело Осипа Сутугина продолжил его сын Василий, выписавший в 1773 г. вексель на 250 руб. на имя М. Л. Ревякина сроком на 12 месяцев.[117]
И все же, то, что векселей с коротким сроком среди векселей на крупные суммы всего три, указывает на то, что определенное влияние на определение срока выплаты по векселю размер суммы все же имел. Очевидно, что, вне зависимости от того, получены ли были деньги за товар, который предстояло поставить, получен ли был заемщиком товар, за который следовало уплатить, или речь шла о денежном займе, на то, чтобы собрать крупную сумму требовалось более продолжительное время.
Для того чтобы подтвердить или опровергнуть это предположение, из базы данных было взято равное (261) количество векселей на сумму от 10 руб. и менее. Среди них оказался лишь один вексель, выписанный сроком на 15 месяцев и еще девять сроком на 1 год. Во всех остальных векселях сроки составляют по несколько дней, недель или месяцев. При этом число векселей сроком менее одного месяца также относительно не велико (28), хотя и значительно больше, чем среди векселей на крупные суммы. Таким образом, можно заключить, что сумма займа, если и играла какую-то роль в определении срока выплаты долга, то далеко не в первую очередь. Важнее, видимо, были либо платежеспособность заемщика, либо время, требуемое для обращения средств.
2.8. Назначения займов
Выше приводилось мнение Д. Монро о том, что назначение векселей, как правило, определить невозможно. Лишь в редких случаях, как в одном из приведенных примеров с дьячком Тимофеевым, указания на это встречаются в тексте самих документов. Несколько имеющихся в нашей базе подобных векселей указывают на то, что вексель мог быть выписан как в счет будущего товара, так и уже поставленного. Так, в 1769 г. олонецким купцом К. Савельевым и петербургскими купцами Н. Г. Глазуновым и И. М. Мадановым было составлено четыре векселя на имя Бежецкого купца М. Л. Ревякина, как заимодавца на общую сумму 571 руб. 88 коп., причем, во всех четырех векселях значилось: получил «товаром сполна». Все векселя были составлены в Петербурге сроком на четыре месяца каждый. На следующий год аналогичный вексель на 57 руб. составил петербургский купец С. Петров, а в 1773 г. подпоручик Е. М. Старошершавин составил вексель на того же М. Л. Ревякина на сумму 27 руб. 50 коп. с указанием: «а я от него на толикую сумму получил наржаной муки».[118] Петербургский купец С. Галактионов, выдавший в 1772 г. бежечанину И. И. Ревякину вексель на 1125 руб., уточнял: «толикое число от прикащика ево, Тимофея Жукова, товаром получил».[119] Бежечанин В. А. Дедюхин, выдавший в 1774 г. все тому же М. Л. Ревякину вексель на 6 руб., напротив обязался «за оные деньги становить масла коровьева четыре пуда».[120] Аналогично и бежечанин И. Пономарев в счет векселя на 15 руб. обязался заимодавцу В. Н. Неворотину «поставить ветоши семдесят девять пуд, ценою за каждой по девятнатцать копеек».[121] Пятьдесят пудов ветоши на 10 руб. обязался поставить бежечанину И. Н. Сорокинскому его земляк Ф. Д. Ососков.[122] Не совсем обычный характер носит вшитая в книгу протеста векселей датированная 1770 г. расписка дворянина Ф. И. Мышенкова, который составил ее «по повелению матери своей Стефаниды Андреевны Мышенковой» и согласно которой он должен был уплатить бежечанину И. А. Омешатову 16 руб. деньгами, «да хлебом ржи четверть, ячмень четверть, овса три четверти».
Однако очевидно, что вексели использовались не только для расчета за торговые операции, но и при оформлении денежных займов. Так, бежечанин П. М. Скорняков в 1768 г. в векселе на имя М. Л. Ревякина на 144 руб. 43 коп. уточнял: «толькие число я получил от него в разныя времена деньгами». По своему уникальным является вексель, составленный бежецким помещиком подпоручиком Прокофием Ивановичем Фоминым, которому М. Л. Ревякин одолжил в 1770 г. 550 руб. Подпоручик сообщал: эти деньги «занял я на покупку в бежецком магистрате сельца Печкова со крестьяны».[123]Еще более крупную сумму – 800 руб. – одолжил в 1755 г. у М. Д. Демина отставной поручик И. С. Коренев, находившийся в бежецком Николаевском Антоновом монастыре «на указном пропитании». Трудно сказать, внушал ли отставной офицер, несмотря на свой незавидный социальный статус, достаточное доверие, то есть, иначе говоря, обладал ли он соответствующей репутацией, или бежечанин просто проявил легкомыслие (в последнее, впрочем, верится с трудом в виду размеров займа), но очевидно, что вовремя (срок уплаты по векселю составлял пять месяцев) долг возвращен не был.
В тексте векселей изредка встречаются и уточнения иного рода. Так, к примеру, купцы Рыбной слободы М. А. Теменев и П. В. Ильинский в векселе 1775 г. на 400 руб., выданном ими бежечанину А. И. Ревякину, поясняли: «которые переслать нам ис Камор-канторы указом или векселем».[124]
В отдельных случаях на определенные предположения о целях займов наводят еще некоторые особенности векселей. В частности, в нашей базе есть несколько векселей, в которых заимодавцами выступают большие группы людей, а вексель при этом составлен на относительно незначительные суммы. Так, в 1714 г. десять бежечан одолжили сроком на один месяц 10 руб. у своего земляка И. Л. Чмутина. Можно было бы предположить, что деньги понадобились веселой компании на то, чтобы хорошо провести время в местном кабаке, но в 1749 г. уже 23 бежецких купца составили вексель на 203 руб. сроком на семь месяцев заимодавцу И. Н. Ревякину. Причем, в последнем случае в качестве заемщиков фигурируют люди достаточно состоятельные, которые в книгах протеста векселей не раз упоминаются в качестве заимодавцев. Вполне возможно, деньги пошли на уплату подушной подати или какие-то иные мирские нужды.
Аналогично, видимо, следует трактовать и случай 1759 г., когда на имя заимодавца А. И. Буркова был составлен вексель на 20 руб. сроком на восемь месяцев от имени 29 дворцовых крестьян разных деревень. Характерно, что открывают этот список староста дворцовой волости Тихон Егоров и сотский Дементий Ипатов, а уж затем перечисляются обычные крестьяне, на каждого из которых приходится около 69 коп. долга, то есть сумма, близкая к размеру подушной подати.[125] Стоит при этом заметить, что выбор заимодавца был не случаен, поскольку Бурков был самым активным из всех бежечан участником сделок с крестьянами, опротестовав в общей сложности 25 выданных ими векселей. Если предположение относительно целей составления данного векселя верно, то тем самым обнаруживается интересный механизм взаимодействия между крестьянами и горожанами XVIII в.
Сведения о характере использования векселей можно почерпнуть и из иных документов фонда городового магистрата. Так, в одном из дел 1767 г. имеется следующий указ: «Указ ЕИВ из Бежецкаго магистрата бежецкой соляной продажи зборщиком. Сего февраля 15 дня во оном магистрате бежецкой купец Иван Иванов сын Ревякин объявил выплаченной и надписанной в Главной соляной конторе на заплаченные во оной конторе комиссионером ево Василием Кожевниковым, купцом углицким, в 200 рублях вексель, которые деньги прежде на тот вексель получил он Ревякин в Бежецку из соляного збору. Того ради по указу ЕИВ в Бежецком магистрате определено: с означеннаго выплаченнаго векселя, оставя в магистрате за фундаментом точную копию (и оставлена), а подлинной для щету в документ отдать бежецкой соляной продажи зборщиком при указе…».[126] В этом же деле имеется еще несколько подобных указов, в том числе один, касающийся уже упоминавшегося кашинца В. О. Сутугина, на сумму в 2000 руб. В том же деле имеется образец векселя, составленного с подобной целью:
«В Бежецке 20 дня февраля 1767 году. Вексель на 100 рублев. В срок вексельнаго права, щитая от Бежецка до Москвы на пересылку сего векселя в пятнатцать дней, а по объявлении в силе Прави-тельствующаго Сената февраля 26 дня 1762 году указу в шесть недель заплатить по сему моему первому векселю в Москве в Главную соляную кантору медною манетою сто рублев, которые деньги здесь я получил из Бежецкаго магистрата из соляного збору и в росходную книгу записаны означенного ж числа под № 3. Михайло Титов сын Завьялов, купец бежецкой. Племяннику моему Козме Иванову сыну Репину, купцу бежецкому, обретающемуся в Москве».[127]
Приведенные документы свидетельствуют о том, что бежецкие купцы использовали векселя не только для взаимных расчетов со своими контрагентами, но и с теми целями, ради которых государство собственно и создавало этот финансовый инструмент.
2.9. Вексельные операции как промысел
Выше были рассмотрены различные социальные категории, представители которых фигурируют в базе данных, составленной на основе книг протеста векселей, хранящихся в фонде Бежецкого городового магистрата. Однако основными участниками зафиксированных в них вексельных сделок, были, прежде всего, жители самого Бежецка, горожане – те, кого до начала 1770-х гг. официально именовали купцами.[128] При этом имена многих из них встречаются довольно часто. Можно предположить, что именно эти бежечане наиболее активно занимались торгово-финансовой деятельностью.
На основе анализа фигурирующих в их векселях денежных сумм можно попытаться составить некоторое представление об объемах этой деятельности, а на основе анализа состава их контрагентов, а также привлекая некоторые другие источники – о ее характере, тем самым продемонстрировав еще одну информационную возможность книг протеста векселей.[129]
Одно из таких часто встречающихся имен – бежечанина Андрея Андреевича Загадашникова. Всего в книгах протеста векселей зафиксировано 52 векселя, составленные с его участием за период 1746–1771 гг. Такая хозяйственная активность заставляет приглядеться к нему повнимательнее.
В ревизских сказках третьей ревизии 1763 г. Загадашников был записан вдовым 38-летним отцом пятилетнего сына Семена. Соответственно, в 1746 г., когда на его имя был выписан первый, впоследствии опротестованный им вексель, Загадашникову было 18–19 лет. Бежецким купцом он числился и уже во время второй ревизии.[130] Однако в переписной книге 1722 г. и ведомости 1725 г. фамилии Загадашникова нет. Из этого следует, что он записался в бежецкое купечество между 1725 и 1747 гг., вероятно, женившись на дочери бежечанина, причем в достаточно юном возрасте. Во всяком случае, в 1752 г. он был уже женат, поскольку известно, что во время ссоры с одним из его должников тот обругал и Андрея, и его жену.[131] В моей книге 2006 г. упоминается относящийся к 1770 г. эпизод, когда с Загадашникова, как с записавшегося в купечество бывшего крестьянина, платившего в магистрат только сорокоалтынную подать, потребовали уплаты подушины за период со второй половины 1764 г., то есть как раз после третьей ревизии. Однако Загадашников утверждал, что он по-прежнему является одним из 139 экономических крестьян Подгорной Макарьевой слободы, где и платит подушину.[132]
В документах магистрата, в том числе в книгах протеста векселей, действительно встречаются имена четырех братьев Загадашникова – Ивана, Матвея, Гура и Конона, остававшихся жителями (как правило, именно «жителями», а не крестьянами они себя и называли) Подгорной Макарьевой слободы, причем, как будет ясно далее, братья вели совместную хозяйственную деятельность, хотя руководил ею в силу своего положения именно Андрей. Судя по всему, братья Загадашниковы были в Бежецке людьми достаточно известными, тесно общавшимися с его жителями. Так, Матвей, Иван и Гур известны как участники нескольких бытовых конфликтов; в 1760 г. Гур Загадашников упоминается, как целовальник, а в 1771 г. в тюрьму за долги бывшему бургомистру А. И. Дедюхину угодил Матвей Загадашников.[133]
Из 52 векселей с именем А. А. Загадашникова, попавших в нашу базу данных, лишь в 11 случаях он выступает в качестве заемщика, а во всех остальных случаях в качестве заимодавца. При этом абсолютное большинство векселей выписывалось на незначительные суммы в несколько рублей. Исключение составляет вексель 1753 г., выданный А. А. Загадашниковым А. И. Дедюхину на 803 руб. 26 коп. сроком на 10 месяцев. Размер суммы ясно указывает на то, что это была плата за определенный товар. Вторая по значимости сумма в нашей базе – 120 руб. Вексель на эту сумму сроком на четыре месяца был выдан в 1768 г. Загадашниковым на имя вдовы умершего Бежецкого священника Якима Павлова и, вполне возможно, что эти деньги были одолжены ему наличными. Если не считать этих двух векселей, то средняя сумма заключавшихся Загадашниковым вексельных сделок составляет 13,7 руб. Среди мест их заключения, помимо Бежецка, фигурируют Москва, Санкт-Петербург, Кашин,
Вышний Волочок и село Валдай. Среди контрагентов Загадашникова – 13 помещичьих и монастырских крестьян, купцы, церковники, один канцелярист и два дворянина, причем оба – кашинские помещики, очевидно покупавшие у него в Кашине какие-то товары.
Некоторую дополнительную информацию о хозяйственной деятельности Загадашникова и, в частности, о том, чем именно он торговал, можно почерпнуть из бежецких книг записи кредитных писем, т. е. фактически доверенностей, выдававшихся бежецкими купцами своим партнерам и работникам на ведение торговых операций. Абсолютное большинство подобных документов содержат поручение доставить определенный товар в Санкт-Петербург и там продать, либо обменять. Имя А. А. Загадашникова впервые встречается в книге 1748 г., когда он поручил своему «комиссионеру», кашинскому купцу И. С. Охотину отвезти в Петербург «три бочки щетин, да малинькой бочонок щетин же чищеных, весом налицо семьдесят один пуд».[134] В 1749 г. в качестве комиссионера значится уже брат Андрея Иван, которому доверялось отвезти в Петербург «девять бочек сала топленого весом двести одинатцать пуд дватцать фунтов, пять бочек щетин чищеных весом девяносто два пуда, три тюка холстов хрящевых, четыреста восемдесят концов, мерою в них шесть тысячь пятьсот аршин, льняных разных двести шестьдесят концов мерою в три тысячи восемсот аршин».[135] Аналогичный ассортимент товаров («девять бочек сала топленого весом двести дватцать пять пуд, четыре бочки щетин чищеных весом восемдесят пуд, три тыка холстов – двести концов льняных ровных мерою две тысячи восемсот дватцать аршин, четыреста девяносто концов хрящевых мерою шесть тысяч шестьсот аршин») и с тем же Иваном отправился в Петербург и на следующий год.[136] В последующие годы характер и объемы предпринимательской деятельности А. А. Загадашникова явно возросли: за 1759 г. имеются сведения о том, что он взял на откуп табачную продажу в Устюжне-Железопольской и посылал брата Конона покупать табак в Петербурге.[137]
В той же книге записи кредитных писем 1759 г. имеется касающийся Загадашникова поистине уникальный документ, определенным образом характеризующий интересующего нас человека, но, по своему значению, далеко выходящий за рамки проблематики данной работы. Его имеет смысл привести целиком:
«Города Бежецкаго Верха купцы, а церкви Николая Чудотворца прихожаня нижеподписавшияся дали сие верющее письмо бежецкому купцу оной церкви прихожанину ж Андрею Андрееву сыну Загадашникову в том, что ему Святейшаго правительствующего Синода члену великому ж господину преосвященному Димитрию, архиепископу Великоновгородскому и Великолуцкому учиненное от нас о увольнении отлучнаго указом Его Преосвященства города Бежецка от помянутой нашей приходской церкви Николая Чудотворца отца нашего духовного священника Иоанна Романова ко оной церкви по прежнему прошение Его Преосвященству подать и по нем ходатайство и старание иметь, в чем мы ему, Загадашникову, верим и что учинит спорить и прекословить не будем. Марта… дня 1759 году. К тому верющему письму прихожаня руки приложили: Иван Ревякин, Лука Ревякин, Яков Бурков, Матфей Демин, Иван Дехтярев, Сергей Ревякин, Егор Брудастов, Алексей Тыранов и вместо Федора Буркова Петра Первухина Иван Рогозин, Антон Фомин Лесников и вместо Ивана Иванова Демина Петр Лесников, Егор Тыранов, Андрей Винокуров, вместо Антона Самохвалова Петр Лесников, Николай Сергеев Тыранов, Иван Михайлов Ревякин».[138]
Приведенный документ несомненно свидетельствует о доверии и определенном авторитете, которыми пользовался Загадашников у бежечан, решивших возложить на него столь ответственную и необычную миссию, однако к концу 1760-х гг. дела его, по-видимому, пришли в упадок. В 1770 г. с него пыталась взыскать тот самый долг в 120 руб. попадья Анна Ивановна, от имени которой действовал ее сын дьякон Иван Якимов. Должник объявил, что уже заплатил 20 руб., осталось уплатить еще 100 руб., но денег у него нет, хотя есть двор и лавка. Обычно в таких случаях имущество описывалось и выставлялось на торги, но Загадашников на это не согласился, и за это его неделю держали под караулом. Однако и это не помогло: Андрей Андреевич продолжал упрямиться, хотя и заплатил еще 10 руб. Тогда оценка имущества Загадашникова была проведена без его согласия, и оно было выставлено на торги, но, как часто бывало в подобных ситуациях, на него сразу же объявились и другие претенденты. Так, бежецкий купец М. Л. Ревякин объявил, что Загадашников должен был ему 5 руб. по векселю еще 1754 г., а И. В. Шишин представил опротестованный вексель на 10 руб. крестьянина Анкудинова, выданный в 1765 г., по которому Загадашников был поручителем. Далее из соответствующего дела следует, что в конце 1771 г. Андрей Андреевич умер и его сын Семен (оставшийся, таким образом, сиротой в 13–14 лет) в уплату Ревякину готов был отдать лавку отца.[139]
Гораздо более масштабной была деятельность уже не раз упоминавшегося бежецкого купца Михаила Лукича Ревякина – представителя одной из коренных и наиболее состоятельных бежецких семей, занимавших в городе заметное положение.[140] Дед Михаила, Савва Яковлевич, согласно ведомости 1725 г., торговал «юфтью, салом, холстами и сыреными товары» с годовым оборотом в 200 руб.,[141] отец – Лука Саввич в начале 1750-х гг. был бежецким бургомистром, и его невестка, вдова покойного младшего брата Василия безуспешно пыталась отсудить у него довольно солидную сумму денег – 2629 руб.[142]
В общей сложности в нашей базе 121 вексель с именем Михаила Ревякина за период 1749–1775 гг., причем лишь в одном из них он фигурирует в качестве заемщика: все остальные 120 векселей были выписаны на его имя. Примечательно, что свою хозяйственную деятельность он начал в весьма юном возрасте. В ревизских сказках второй ревизии 1747 г. значилось, что ему 12 лет. Впрочем, здесь возможна ошибка примерно в два года, поскольку по данным третьей ревизии он значится 30 лет от роду, хотя между ревизиями прошло не 18, а 16 лет.[143]
Среди контрагентов Ревякина – представители всех социальных категорий, о которых шла речь выше. Подавляющее большинство сделок было заключено им в Бежецке, но встречаются также векселя, выданные в Петербурге, Москве, Тихвине и Угличе. Что касается объема сделок, то они также отличаются разнообразием – от нескольких рублей до нескольких сот, причем можно предположить, что в ряде случаев, когда фигурируют крупные целые суммы, речь идет о денежных займах. Так, к примеру, вексель на 517 руб. 50 коп., выданный Ревякину в 1751 г. купцом С. С. Тырановым, скорее всего, был платой за определенные товары, а вот вексель 1755 г. на 400 руб., выданный угличской помещицей вдовой майоршей В. В. Соколеновой вероятнее был связан с денежным займом. Аналогичным, по-видимому, был и характер векселя на 200 руб. подпоручика И. Ф. Батурина и на 40 руб. дворянина С. Е. Саванчеева (оба 1761 г.), вдовы канцеляриста Сыскного приказа Т. Н. Молчановой на 200 руб. (1763 г.), новгородского помещика подпоручика И. А. Восленова на 80 руб. (1769 г.), кашинской помещицы вдовы капитанши А. К. Берсеневой на 600 руб. (1770 г.), отставного полковника И. И. Ушакова на 150 руб. (1772 г.), дворянина Т. А. Веселаго на 120 руб. (1772 г.) и подпоручика Д. П. Савелова на 100 руб. (1775 г.). Данное предположение косвенно подтверждается тем, что именно у М. Л. Ревякина одолжил 550 руб. на покупку «сельца» и упоминавшийся выше помещик П. И. Фомин. Помимо названных в нашей базе имеется и еще ряд векселей на имя М. Л. Ревякина, выданных ему дворянами на более мелкие суммы в 20–50 руб., что позволяет сделать вывод о том, что денежные ссуды представителям высшего сословия были одним его постоянных промыслов. Однако очевидно, что этим его хозяйственная деятельность не ограничивалась.
Именно от М. Л. Ревякина подпоручик Старошершавин получил «наржаной муки» на 27 руб. 50 коп. Согласно книгам записи кредитных писем, в 1751 г. Ревякин поручил своему комиссионеру ярославскому купцу И. К. Кабычеву отвезти к Санкт-Петербургскому порту «пятьсот восемдесят кож яловичных».[144] На следующий год в качестве комиссионера Ревякина с грузом, который состоял из «триста девяносто концов холстов льняных ровных – пять тысяч триста аршин, две тысячи семсот шесть концов холстов хрящевых – три тысячи восемсот дватцать аршин, девять бочек сала топленого – двести тритцать девять пуд» в Петербург отправился бежецкий купец Я. И. Первухин. В том же году И. И. Первухин повез в Петербург «холста льняного ровного и хрящеватого – шесдесят тысяч аршин», причем ему было велено продать товар либо за границу, либо в армию.[145] В 1754 г. Ревякин отправил в столицу своего работника В. И. Ермакова, сопровождавшего груз, состоявший из «семсот семдесят семь четвертей хлеба, круп овсяных и ячных, сто сорок два куля муки ржаной, восемнатцать кулей солода ржаного мелкого».[146] В книге записи кредитных писем 1756 г. Ермаков уже назван «прикащиком», причем уточняется, что он – крестьянский сын из монастырского села. На сей раз он вез в Петербург «тысячю триста дватцать семь кулей муки ржаной, девятьсот семдесят кулей овса». При этом свои услуги он предоставлял не только Ревякину: купец С. Г. Бурков поручал ему продать «хрящевой холст две тысячи девятьсот десять концов мерою тритцать девять тысяч четыреста пятьдесят аршин», что указывает на практику совместного найма купцами работников для осуществления торговых операций. Можно предположить, что уточнение социальной принадлежности Ермакова было необходимо, поскольку соответствующая запись делалась в официальном документе городового магистрата, однако, если бы имели дело с его самоидентификацией, она могла бы ограничиться лишь словом «приказчик».
Интересно, что в этой же книге имеется кредитное письмо 1756 г., выданное отцом М. Л. Ревякина Лукой Савичем своему комиссионеру кашинскому купцу Ивану Васильевичу Сутугину (брату его свата) с поручением взять подряд на поставку в петербургские-магазины «муки ржаной тысячю кулей, круп овсяных и житных сто четвертей».[147] В предыдущие годы в качестве комиссионера Л. С. Ревякина фигурирует его младший сын Яков, брат Михаила – тот самый, кто в начале 1760-х гг. служил контролером в Петербурге. В ревизских сказках 1763 г. у его имени имеется помета: «выбыл в 757 году по увольнению ис канторы Главного магистрата в силу Правительствующаго Сената канторы 744 году указу по доношению Комерц коллегии Правительствующему Сенату в том 757-м году в Кронштатскую портовую таможню определению контролером».[148]К этому времени Яков, родившийся примерно в 1737 г., уже активно участвовал в хозяйственной деятельности. В 1748 г. отец поручал ему, одиннадцатилетнему, отвезти в Петербургский порт «имеющиеся в городу Бежецку сто семь пуд с половиною щетин чищеных, триста пуд сала топленого, пятьсот шездесят восемь концов холстов гладких мерою в тех семь тысячь семьсот осмнатцать аршин, три тысячи двести концов холстов хрещевых мерою в тех сорок три тысячи восемьсот девятнадцать аршин», а сам Яков просил своего комиссионера петербургского купца И. Е. Волкова взять выпись на таможне, чтобы привезти в Бежецк, купленные им, Яковом, в Санкт-Петербурге десять ящиков стекол.[149] В следующем году Волкову было поручено отправить из Петербурга в Казань «три оксфорта ренского красного, облонского три бочки, ягот изюму две бочки, ягот черносливу два ящика, ягот же винных».[150] Можно предположить, что переход Якова на государственную службу, представляющий один из примеров социальной мобильности, способствовал успеху торговой деятельности семьи и повышению уровня ее благосостояния.
Приведенные данные также свидетельствуют о том, что, принимая активное участие в торговой деятельности, члены семьи Ревякиных не специализировались на каких-то определенных видах товаров, что в принципе, видимо, характерно для русского купечества этого времени.
Обратимся теперь к нашедшим отражение в книгах протеста векселей следам хозяйственной деятельности Сергея Васильевича Ревякина, прославившегося своим хулиганским поведением на улицах Бежецка. Всего в нашей базе 19 векселей, составленных с его участием за период с 1753 (в это время ему было примерно 14 лет) по 1774 гг., то есть значительно меньше, чем его двоюродного брата Михаила, что косвенно указывает на то, что сколько-нибудь значительной торгово-предпринимательской деятельностью Сергей не занимался. Фигурирующие в этих векселях денежные суммы невелики – от 1 до 60 руб. При этом лишь в пяти случаях Сергей был составителем векселей, то есть заемщиком, а во всех остальных случаях – заимодавцем. Вместе с тем, обращает на себя внимание, что первые восемь векселей (1753–1761 гг.) – это векселя, выданные Ревякину на суммы от 2 до 55 руб., причем по пяти из них заемщиками были крестьяне, по двум – канцеляристы и только по одному (на 55 руб.) – помещица. Однако два следующих векселя 1762 г. – это, очевидно, денежные займы, сделанные Ревякиным совместно с матерью Марфой Михайловной на общую сумму 85 руб. В 1763 г. Ревякин одалживает 10 руб. пономарю Федору Романову, а в 1764 г. сам занимает по двум векселям 60 руб. у своего родственника И. И. Ревякина. Начиная с 1766 г. он лишь один раз занимает 10 руб. у А. И. Дедюхина, а сам вновь ссужает деньгами разных людей, однако значащиеся в выданных ему векселях суммы значительно ниже, чем на первом этапе. Это неудивительно, имея в виду, что криминальная деятельность Сергея пришлась как раз на 1760-е гг.
В некотором смысле ключом к этим данным может служить явочная челобитная, поданная на Сергея Ревякина в 1767 г. канцеляристом С. А. Поповым, в которой тот утверждал, что Ревякин «ничем не торгует… и пробавляется по большей части картежною игрою…».[151] Действительно, денежные суммы, фигурирующие в выданных ему векселях, вполне могли быть карточными долгами.
Еще одна фамилия, часто встречающаяся в книгах протеста векселей, – это фамилия Самохваловых. В моей книге 2006 г. члены этой семьи также фигурировали в качестве участников разнообразных криминальных историй. Напомню, что братья Владимир и Василий Самохваловы записались в бежецкое купечество во время первой ревизии 1722–1723 гг. Вновь обнаруженные документы позволяют уточнить, что они были «дьячковы дети» Бежецкой пятины Новгородского уезда.[152] Владимир Самохвалов имел сыновей Ефима, Терентия и Федора, а Василий – Андрея, Антона и Никифора (по уточненным данным, родился в 1724 г.). В 1730 г. Андрей Васильевич Самохвалов (согласно ведомости 1725 г., ему в это время было 17 лет) убил подростка Якова Тыранова и, приговоренный к смерти, бежал в неизвестном направлении. Его брат Никифор был в свою очередь убит в пьяной драке в 1756 г., а другого брата, Антона, участника многочисленных драк и грабежей в 1769 г. вместе с семьей решено было выслать в Сибирь. Сын Терентия Владимировича Самохвалова Илья в 1762–1763 гг. находился под следствием сразу по нескольким обвинениям, был наказан плетьми и отдан в рекруты. При этом список вещей, украденных в 1751 г. у Никифора Самохвалова и его жены показывает их как людей далеко не бедных.[153]
Всего в базе данных зафиксировано 33 векселя с участием членов семьи Самохваловых. Первый из них относится к 1749 г. Это тот самый вексель на 203 руб., который был выдан группой бежечан, среди которых был и Никифор Самохвалов, И. Н. Ревякину. Далее следуют семь векселей 1749–1755 гг., из которых один выписан на имя Антона, а остальные – на имя Никифора. Один из этих векселей выдан Никифору в Петербурге тамошним купцом И. И. Мурзиным на 169 руб. 53 коп. сроком на три месяца. Суммы остальных векселей находятся в диапазоне от 8 руб. 50 коп. до 30 руб. Из этих шести оставшихся векселей один выдан помещичьим крестьянином, а остальные – бежецкими купцами.
Начиная с 1756 г. в базе данных появляется имя вдовы Никифора, которая, по-видимому, сразу после смерти мужа опротестовала два векселя – на 11 руб. 20 коп. и 22 руб. 20 коп. После этого ее имя исчезает на десять лет и вновь появляется в 1766 г., когда она предъявила к опротестованию вексель на 5 руб., выданный ей братом мужа Антоном. Спустя еще семь лет она опротестовала вексель на 10 руб. 30 коп., выданный одним из бежецких купцов, что может рассматриваться как косвенное свидетельство того, что она занималась какой-то мелкой торговлей.
Имя Антона Самохвалова встречается в базе данных еще пять раз: два раза в качестве заимодавца и три раза в качестве заемщика. При этом последний зафиксированный случай относится к 1773 г., что заставляет усомниться в том, что решение городского мира о высылке его с семьей в Сибирь было исполнено.
К 1762 г. относится вексель на 4 руб., выданный Ильей Терентьевичем Самохваловым вышеупомянутому городскому хулигану С. В. Ревякину, вероятно, его партнеру по карточным играм.[154] Начиная с 1765 г. в базе данных появляется имя брата Ильи Петра Терентьевича, на чье имя в течение последующих десяти лет было выдано тринадцать векселей на суммы от 8 до 108 руб. При этом контрагентами Петра были исключительно его земляки, и все сделки были заключены в самом Бежецке. Судя по тому, что имя Петра не встречается в разного рода конфликтных и криминальных делах, этот представитель семьи Самохваловых отличался благонравным образом жизни. Один из векселей был выдан в 1771 г. на имя Ильи Михайловича Самохвалова, установить родство которого с остальными членами этой фамилии не представляется возможным.
В качестве еще одного примера рассмотрим уже упоминавшуюся династию мелких канцелярских служащих Воиновых. Всего в базе данных 34 векселя с участием Кузьмы Воинова, его сыновей Александра и Петра, их матери Екатерины Григорьевны и жены Александра Анны Ивановны. При этом только в трех случаях Воиновы являлись заемщиками. Что касается их контрагентов, то это были преимущественно купцы и дворяне. Лишь один вексель 1759 г. на 100 руб., выданный группой монастырских крестьян купцу И. А. Дегтяреву, был затем переведен на Александра Воинова. На его брата Петра был переведен вексель 1766 г. на сумму 7 руб. 50 коп., выданный солдатом Бежецкой воеводской канцелярии П. С. Корешковым купцу А. П. Попову. Помимо этого, в базе данных имеется еще несколько векселей, в которых Воиновы фигурируют в качестве тех, на кого переводились векселя и кто, соответственно, их опротестовывал и взыскивал долги с должников. Так, купец В. Ф. Шишин перевел на П. К. Воинова вексель на 350 руб., выданный ему помещиком П. М. Полуцким, В. А. Дегтярев – вексель секунд-майора Ф. Колюбакина на 18 руб., И. Л. Попов – вексель поручика А. П. Корякина на 50 руб., О. Ф. Шишин – вексель помещика А. И. Максакова на 120 руб.; И. Дегтярев перевел на А. К. Воинова вексель отставного подпоручика И. С. Путятина на 30 руб. Судя по всему, подобная процедура была довольно обычной и очевидно, у канцелярских служащих, в особенности работавших в воеводской канцелярии, было больше возможностей взыскивать долги с дворян, чем у простых купцов. Также обращает на себя внимание, что, за исключением пяти векселей, большинство сумм, значащихся в векселях с участием Воиновых, – это целые суммы в рублях без копеек, что косвенно указывает на то, что за ними, скорее всего, стоят денежные займы, а торговлей представители этой семьи не занимались.
Число подобных примеров можно было бы умножить, однако представляется достаточно очевидным, что книги протеста векселей в сочетании с иными источниками дают возможность отчасти реконструировать хозяйственную деятельность как отдельных людей, так и целых семейных кланов, а также дополнить сведения по истории городских семей.
2.10. Взыскание вексельных долгов
Значительное количество опротестованных векселей уже само по себе указывает на то, что использование этой формы денежных расчетов было делом довольно рискованным, а возмещение заимодавцам полагающихся им средств было далеко не гарантировано. Подчас это требовало немалых усилий, а сама процедура растягивалась на многие годы.
Согласно Уставу вексельному, нотариус, или иное должностное лицо, оформившее протест векселя, должен был затем опросить предполагаемого должника о том, «повинен» ли он платить по опротестованному векселю. Примечательно при этом, что заемщик не вызывался для этого в присутствие, но чиновнику надлежало самому его разыскать. Полученный от заемщика ответ также фиксировался в книге протеста векселей и становился основанием для последующих процедур по взысканию долга. Бежецкие чиновники аккуратно выполняли это правило, что дает возможность реконструировать стандартные ответы заемщиков и их реакцию на требование уплаты долга.
Как уже отмечалось, в абсолютном большинстве случаев заемщики признавали свои долги и лишь единожды в бежецких книгах протеста векселей встретилась запись: «ответу никакова не дает».[155]Нередко заемщики считали необходимым уточнить, что часть означенной в векселе суммы ими уже выплачена. Так, к примеру, когда в 1750 г. вышеупомянутый Никифор Самохвалов опротестовал вексель на 10 руб., выданный ему бежечанином Т. П. Тырановым, заемщик отвечал, что 3 руб. из этой суммы уже уплатил, а остальные 7 руб. обещал уплатить позже. Интересно при этом, что вексель был выдан 16 марта 1750 г. сроком на месяц, а опротестован только 7 июня, то есть через более чем два с половиной месяца.[156]
Вообще нарушение сроков протеста векселей было, судя по всему, делом достаточно частым.[157] Причины этого могли быть самыми различными: и особенности личных отношений между участниками сделки, и хлопотность самой процедуры протеста. Последнее отчасти подтверждается тем, что, согласно записям в книгах протеста векселей, заимодавцы, явившись в магистрат, нередко опротестовывали сразу несколько векселей, сроки которых истекали, естественно, не в один и тот же день. Внесению протеста в срок могло помешать также отсутствие заимодавца в городе или исполнение им своих служебных обязанностей. Так, к примеру, в 1738 г. бежечанин П. С. Попов подал в Бежецкий магистрат челобитную, согласно которой еще в 1726 г. Е. Т. Тыранов занял у его отца по заемному письму 46 руб. сроком на год, однако, писал он, «мне за отлучками от дому своего по выборам градцких людей и отправления Вашего Императорскаго Величества дел по Бежецкой ратуше и таможне и за прочими градскими нуждами на него Евстрата, також и на жену и на показанного сына ево Алексея Вашему Императорскому Величеству бить челом не допустило».[158]
Приведенный пример, впрочем, можно счесть не вполне корректным, поскольку речь в нем идет не о векселе, а о заемном письме. В целом же можно констатировать стремление опротестовывать имевшиеся на руках векселя в срок, в том числе, как было показано выше, независимо от того, где находился в этот момент заимодавец. О значении, которое придавалось самой процедуре протеста, говорит и еще одно обстоятельство: нередко в ответ на предъявление служащим магистрата опротестованного векселя заемщики не только признавали себя «повинными» платить по нему, но и сопровождали это признание подробностями взаиморасчетов со своим контрагентом. Так, например, в 1750 г. И. И. Омешатов в ответ на предъявление ему векселя на 4 руб. на имя Е. Я. Брудастова объявил, что у них с заимодавцем торговые счеты и, если, когда они «сосчитают», он останется должен, то заплатит.[159] Подобные объяснения фиксировались в книгах протеста векселей и, поскольку не оспаривались заимодавцами, по-видимому, соответствовали действительности. Иными словами, последние считали необходимым на всякий случай опротестовать просроченный вексель, не дожидаясь окончательных взаиморасчетов с заемщиками.
Документы Бежецкого городового магистрата свидетельствуют о том, что в большинстве случаев, когда речь шла о протесте, поданном одним из своих земляков, служащие смотрели на то, что протест подан с нарушением положенных сроков, сквозь пальцы. В других случаях это обстоятельство, напротив, могло быть использовано для защиты своего от притязаний со стороны. Так, когда в 1753 г. служитель помещика А. Т. Тютчева Афанасий Кривопалов попытался взыскать с бежечанина Матвея Завьялова 112 руб. по векселю 1747 г., в магистрате навели справки и, не обнаружив протест 1748 г. (вексель был выдан на один год), постановили, что, поскольку, согласно Главе 33 Устава вексельного, опротестовывать вексель полагалось в определенный срок, а если срок был пропущен, заявления принимать не полагалось, «означенной вексель, учиня надпись, что по справке в опротестовании не оказалось и, списав точную под дело копию, возвратить показанному Кривопалову с распискою».[160]
Весьма распространенной была просьба признавших долг заемщиков о «сроке», «обож[д]ании», или «терпении», причем, судя по всему, отсрочка в таких случаях, как правило, предоставлялась и нередко долг действительно выплачивался. Так, в 1753 г. М. Е. Репин опротестовал вексель на 48 руб., выданный Ф. Е. Павловым
А. И. Дедюхину и переведенный на Репина. Заемщик отвечал, что уже уплатил Дедюхину и его жене 35 руб., а «об остальном просил обож[д]ания» и через несколько дней действительно с долгом окончательно расплатился.[161] Однако так бывало не всегда. Когда в декабре того же 1753 г. М. Д. Демин попытался взыскать 14 руб. с братьев Лариона, Петра и Ивана Телегиных, те также сперва попросили «обож[д]ания», но уже через три дня объявили, что платить им нечем.
Очевидно, что просьба об отсрочке вовсе не гарантировала уплаты долга, могла быть использована для затягивания дела, а то и вовсе его заматывания. Так, в 1741 г. А. Е. Тыранов выдал вексель на 100 руб. своему сородичу И. Ф. Тыранову. В 1742 г. заимодавец вексель опротестовал, но заемщик попросил «сроку». Спустя четыре года (!), в 1746 г., по-видимому отчаявшийся получить свои деньги И. Ф. Тыранов перевел вексель на боцманмата Луку Ревякина и тот вновь обратился в магистрат, который, в свою очередь, постановил выставить имущество должника на торги. Поскольку «охочих людей никого не явилось», решено было отдать имуществу Ревякину. Однако то ли последний на это не согласился, то ли решение не было исполнено, но еще через четыре года боцманмат пожаловался на бездействие бежецких властей в Московский магистрат, который послал в Бежецк соответствующий указ, но и тогда дело с места не сдвинулось, и в 1755 г. (через 14 лет после составления векселя!) Ревякин вновь бил челом о взыскании долга. Можно предположить, что, поскольку в последней челобитной боцманмата заемщик – Алексей Евстратович Тыранов – назван санкт-петербургским купцом, то, если это не ошибка, его подсудность столичному магистрату могла быть причиной бессилия бежецких чиновников.[162] Впрочем, вполне вероятно, он был человеком с «двойным гражданством», поскольку в ревизских сказках 1763 г. А. Е. Тыранов с женой и тремя сыновьями благополучно присутствует и, значит, он по крайней мере владел в Бежецке двором.[163]
В иных случаях, в особенности, когда кредитор проявлял настойчивость, служащие Бежецкого магистрата бывали более расторопны. Так, в 1767 г. Ф. А. Шишин попросил отсрочки платежа по векселю на 39 руб. до августа того же года. В феврале 1768 г. магистрат констатировал, что деньги не заплачены. Шишин же заявил, что в сентябре минувшего года уплатил своему кредитору П. С. Стрельникову 10 руб., а остальные деньги платить «повинен».[164]
Вполне очевидно, что признание долга могло быть получено от заемщика лишь в том случае, если в момент опротестования векселя он находился в Бежецке и мог быть опрошен. Однако так бывало далеко не всегда. Нередко опротестовавшие вексель заимодавцы, чьим контрагентом был не житель Бежецка, сразу же сообщали, что его в городе в данный момент нет. Если же заемщиком был бежечанин, служащий магистрата обязан был исполнить процедуру, предусмотренную Уставом вексельным, то есть отправиться к нему домой и опросить. Но и в этом случае не было, конечно, никакой гарантии, что он его застанет. Так, к примеру, в 53 из 83 зафиксированных в книге протеста векселей 1755 г. случаев заемщиков в Бежецке не оказалось.[165]
Об отсутствии бежечан в городе служащий магистрата, как правило, узнавал от их домашних. Примечательно при этом, что нередко они сообщали и о том, где именно находится заемщик. Например, в 1740 г. было опротестовано несколько векселей, выданных бежечанином Иваном Андреевичем Петуховым. В марте, сентябре и октябре его жена Наталья Игнатьевна отвечала рассылыцику магистрата, что мужа в доме нет. Наконец в декабре отец Петухова Андрей Андреевич уточнил, что сын «отлучился для торгу в Москву».[166]Там же и с теми же целями находился, по словам его отца, в 1741 г. Иван Сергеевич Тыранов.[167] В том же году Наталья Семеновна Репина сообщила, что ее муж Федор Дорофеевич находится на ярмарке в с. Поречье.[168] «Для нужд своих в Москву» в начале 1749 г. отправился Михаил Ларионович Дегтярев, о чем сообщила его дочь «девка» Анна.[169] Однако через несколько месяцев, в декабре того же года, когда капитан Поликарп Васильевич Недовесков опротестовал вексель на 56 руб., выданный ему за год до этого тем же М. Л. Дегтяревым, десятский показал, что Дегтярев с женой Пелагеей Андреевой и дочерью Анною уже с июня этого года находились «в отлучке».[170]Можно предположить, что Дегтярев возвращался в Бежецк за своей семьей, но никто, видимо, не попытался взыскать с него долг, поскольку Устав вексельный не предусматривал, повторные розыски заемщика. В том же 1749 г. не было в Бежецке и Якова Елисеевича Репина, который, согласно утверждению его жены Авдотьи Васильевны, находился в Устюжне Железопольской.[171] Таким образом, этот элемент записей в книгах протеста векселей может быть использован и для изучения географической мобильности горожан XVIII в., причем, как в первом из приведенных примеров, подчас из них можно узнать и о продолжительности отсутствия горожанина в месте постоянного проживания.
Еще одна примечательная особенность этих записей связана с тем, что жены заемщиков и другие их родственники нередко обнаруживали неплохую осведомленность о финансовых делах своих близких, зачастую не только признавая долг, но даже уточняя, что часть его уже выплачена. Так, например, когда в 1749 г. Иван Петрович Вытчиков опротестовал вексель на 110 руб., выданный ему Иваном Ильичем и Ильей Прокофьевичем Тырановыми, то жена Ивана Марья Андреевна сообщила, что мужа в городе нет, но он уже уплатил в счет долга 40 руб. и просила «сроку» до его возвращения.[172]
Жена другого бежечанина – Ивана Андреевича Омешатова – не только признала долг мужа тверскому купцу Д. В. Борисову за покупку в 1728 г. «судовых снастей пеньковых на двадцать два рубли» (9 руб. 60 коп. он заплатил сразу), но и заплатила еще 5 руб., обязавшись позже выплатить и остаток долга. Примечательно при этом, что все это происходило десять лет спустя после совершения сделки.[173] Столь долгая семейная память об этой покупке свидетельствует, видимо, о ее значении в хозяйстве этой семьи.
Отсутствие заемщика, очевидно, могло надолго затянуть процедуру взыскания с него долга, а то и вовсе сделать ее невозможной. Судя по всему, здесь можно говорить о своего рода «пробеле» в законодательстве, поскольку в Уставе вексельном процедура дальнейшего поиска должника, как уже упоминалось, прописана не была. Конечно, если местонахождение заемщика было известно, магистрат мог вступить в продолжительную переписку с соответствующими учреждениями по месту его нахождения, однако шансов на то, что чиновники этих учреждений, забросив собственные дела, примутся за поиски скрывающегося от кредитора бежечанина, были не велики. Можно предположить, что происходило это лишь тогда, когда заимодавец проявлял изрядную настойчивость и обладал достаточным социальным капиталом.
Совсем иной оборот дело принимало, когда должник оказывался на месте, признавал долг и при этом объявлял, что заплатить ему нечем. В этом случае, как уже отмечалось, его имущество описывалось, оценивалось и выставлялось на торги. При этом магистрат обязан был «опубликовать» объявление о торгах, в которых могли принять участие все желающие. Понятно, что собственной типографии в Бежецке в это время еще не было, и издавать какие-либо документы типографским способом магистрат права не имел. По всей видимости, рукописное объявление вывешивалось в каком-то публичном месте, либо о назначенных торгах объявлялось устно. Сведения о том, как это происходило, имеются в присланной в магистрат в 1771 г. промемории Бежецкой воеводской канцелярии: «в Бежецку и по ярмонкам с выстановлением билетов троекратно публиковано».[174] После такой «публикации» желающие являлись в магистрат, объявляли свою цену, и имущество должника продавалось тому, кто предлагал больше.
Наиболее простым примером такой распродажи может служить дело Кузьмы Евстифьевича Архипова. 1 июля 1753 г. он выписал вексель на 40 руб. сроком на четыре месяца на имя Матвея Дмитриевича Демина. 11 декабря Демин вексель опротестовал. На следующий день заемщик объявил, что платить ему нечем. Имущество должника было описано и оценено в 30 руб. Бежечанин Д. Викулин предложил прибавить 3 руб., И. А. Дегтярев – еще 2, а
В. Винокуров – еще 5. Соответственно, имущество Архипова было продано за 40 руб., которые и были уплачены заимодавцу.[175] Аналогичным образом за сумму, равную сумме долга, было продано в 1754 г. имущество Аграфены Федоровны Сажиной, вдовы Филиппа Дмитриевича, который еще в 1745 г. занял 30 руб. у Степана Буркова. Имущество вдовы было оценено в 20 руб. В торгах приняли участие М. Л. Дегтярев, М. Д. Демин и М. Е. Репин. Первый предложил «надбавить» 4 руб., второй – 1 руб., а третий – 2. Тогда М. Д. Демин предложил еще 3 руб. и купил имущество.[176]
Впрочем, зачастую сумма, вырученная за продажу имущества, превышала сумму долга. Например, в 1744 г. по иску А. И. Дедюхина к Т. П. Тыранову о взыскании с последнего по просроченному векселю 110 руб. имущество заемщика, первоначально оцененное в 76 руб. 60 коп., было продано заимодавцу за 151 руб. 10 коп. Полученная таким образом выгода вовсе не обязательно досталась заемщику, поскольку при значительной просрочке платежа сумма долга с учетом процентов также вырастала весьма значительно. В данном случае, в особенности с учетом того, что о Дедюхине известно, как о человеке весьма состоятельном, старательно выбивавшем долги из своих должников и скупавшем по возможности их недвижимое имущество, очевидно, что в прибытке оказался именно он.
Несколько иначе сложились в 1752 г. отношения между уже известным нам М. Л. Ревякиным и Семеном Сергеевичем Тырановым, с которого он пытался взыскать по просроченному векселю 517 руб. 50 коп. Заемщик заявил, что уже заплатил заимодавцу 367 руб. 50 коп. и, таким образом, оставался должен 150 руб. Однако наличных денег у него не было, вследствие чего его имущество, включавшее «кафтан немецкой кофейного цвету, да камзол васильковой», серебряные украшения и несколько икон, были проданы на общую сумму 137 руб., которые и были переданы Ревякину. Последний при этом объявил, что требовать с заемщика проценты он не будет, а недостающие 13 руб. Тыранов, по-видимому, как-то все-таки раздобыл.[177] Однако, судя по всему, Тыранова это дело привело к полному разорению. Когда вскоре новоторжский купец И. О. Кисельников предъявил в бежецком магистрате опротестованный вексель на 125 руб. 50 коп., выданный ему Тырановым еще в 1751 г., заемщик заявил, что ни денег, ни имущества у него нет. Магистрат, тем не менее, направил пищика для описи, «где он, Тыранов, ныне жительство из найма в квартире имеет». Сведений о том, было ли обнаружено там какое-либо имущество, в деле, к сожалению, нет.[178] Однако оно продолжилось шесть лет спустя. За это время Кисельников перевел вексель на новоторжского же купца
С. И. Вишнякова, который предъявил его в Бежецкий магистрат в 1760 г. Лишившегося двора Тыранова в Бежецке уже не было, но его нашли неподалеку, в селе Спас на Холму и доставили в магистрат. В результате в деле появилась запись, согласно которой «чрез взятье ево, Семена Тыранова, сына Ивана на договорные годы во услужение (в чем от Бежецких крепостных дел и запись мною взята) по означенному векселю удовольствие получил сполна и более с него, Тыранова, по тому векселю впредь ничего требовать не должен и не буду, чего ради оной вексель с протестом и надписью к отдаче ему Тыранову выдал и во уверение под делом подписуюсь: новоторжской купец Степан Вешняков, подписуюсь своеручно».[179]
Последний пример косвенно дает представление о том, что происходило с человеком, когда все его имущество оказывалось распроданным. Скупые строки официального документа, конечно же, не передают при этом эмоций, которые, наверное, испытывал отец, вынужденный фактически продать за долги собственного сына. Стоит при этом заметить, что сам механизм попадания Ивана Тыранова в зависимость мало чем отличался от того, каким образом люди становились холопами в XVI и XVII вв. По-видимому, в официальных документах Иван отныне фигурировал как служитель или слуга, но каков был его реальный социальный статус, остается не вполне ясным.
Стоит добавить, что в случае с Семеном Тырановым положение, видимо, осложнялось тем, что в нелегкое положение попал и его отец, Сергей Прокофьевич, фигурировавший уже в споре с М. Л. Ревякиным в качестве поручителя сына. В 1754 г. А. И. Дедюхин начал против него дело о взыскании долга по векселю на 100 руб., выданному еще в 1746 г. на имя упоминавшегося выше А. Р. Резанцева, служителя помещицы М. Г. Ляпуновой. Последний перевел вексель на Дедюхина. За истекшие восемь лет долг вырос до 226 руб. 50 коп., но за проданные двор и огород удалось выручить лишь 140 руб.[180]
Использованная в деле Семена Тыранова форма расплаты за долги была отнюдь не уникальной. Так, к примеру, разорившийся купец В. Г. Неворотин был отдан для отработки долгов своему брату Федору,[181] а задолжавший по нескольким векселям Ф. А. Шишин дал расписку в том, что «обязуется он в том, что за недостающие по протестованным векселям разных просителям… поставить по себе верные поруки или у партикулярных людей не менее дватцати четырех рублев в год зарабатывать в неделю…».[182]
Однако далеко не все дела по взысканию долгов оканчивались для заимодавцев благополучно. Зачастую они затягивались на многие годы и принимали весьма запутанный характер, вовлекая в свою орбиту помимо заемщика и заимодавца немало других лиц. Рассмотрим несколько подобных дел.
5 февраля 1723 г. бежечанин Никифор Степанович Дегтярев бил челом на Степана Емельяновича Петухова в том, что тот еще в 1717 г. занял у него 15 руб., из которых отдал лишь 5. В марте того же года Дегтярев подал новую челобитную, в которой указал, что Петухов до сих пор не допрошен. Это возымело действие, заемщик был призван к ответу и сообщил, что «достальных де денег десяти Рублев ему, ответчику, платить кроме двора своего нечем». Магистрат постановил оценить движимое и недвижимое имущество и отдать истцу. Однако выполнено постановление, судя по всему не было. В декабре того же года Петухов был выбран целовальником к таможенным и кабацким сборам в Весьегонск на 1724 год. В феврале 1726 г. Дегтярев подал новую челобитную, в которой сообщал, что «товарищи» Петухова вернулись домой без него, а имущество должника и так было у него в закладе. Магистрат послал в Весьегонск на розыски Петухова своего служащего, но сведений о том, привело ли это к какому-либо результату, в архивном деле нет.[183]
В 1747 г. бежецкий купец Иван Ильич Тыранов опротестовал в магистрате вексель на 100 руб., переведенный на него петербургским купцом Матвеем Степановичем Кокушкиным и выданный последнему бежечанином Иваном Федоровичем Тырановым. Должник на допросе показал, что действительно должен был Кокушкину 100 руб., однако эти деньги, а также еще 30 руб., полученные им по поручению петербургского коллеги с монастырского крестьянина Михаила Воронина послал «с нарочным наемным человеком, а именно вотчины капитана Петра Андреева сына Корякина Бежецкого уезду сельца Холму с крестьянином Миней Галахтионовым, который посланный… возвратно ему, Тыранову, явился и объявил, что означенные деньги показанному заимодавцу Кокушкину он, Галахтионов, отдал и получил в приеме тех денег от него Кокушки-на росписку, також и уведомительное письмо [его] поверенному бежецкому бежецкому купцу Ивану Ильину Тырнову… точию те посланные как росписку в приеме означенных денег, так и уведомительное письмо дорогою на переправах, а именно от Соснинского яму, едучи рекою Волховым к Бронницкому яму внезапно тонул и в тогдашнее время от великого страха утратились». Далее заемщик сообщал, что собирается навести соответствующие справки, наличных денег у него нет, но имеются опротестованные векселя на соответствующую сумму. Магистрат постановил дать возможность Тыранову получить подтверждение от Кокушкина, и на этом разбор дела завершился.[184]
Спустя несколько лет, в 1753 г., когда А. И. Дедюхин предъявил в магистрат четыре просроченных векселя на 88, 50, 127 и 112 руб., отделаться столь легко от кредитора Тыранову уже не удалось. Из дела выясняется, что вексель на 88 руб. был выписан еще в 1745 г. сроком на 1 месяц, был опротестован и тогда Тыранов объявил, что уже выплатил 50 руб., а на остальные просил «сроку». Вексель на 50 руб. он выписал в 1746 г. на имя И. П. Вытчикова, приказчика петербургского купца И. Яковлева. В том же году жена Вытчикова пыталась эти деньги от него получить, но Тыранов заявил, что выплатил 16 руб., а на остаток суммы также просил «сроку», после чего Вытчиков перевел вексель на Дедюхина. Между тем, в апреле 1747 г. Тыранов выписал еще один вексель на Дедюхина на сумму 127 руб. сроком на восемь месяцев. В январе 1748 г. эти деньги с него пытались взыскать, но не застали дома. Наконец, вексель на 112 руб. был выписан Тырановым на имя все того же Дедюхина вместе с М. Ф. Завьяловым в 1746 г. Попытка в 1747 г. получить долг провалилась, поскольку Завьялова в городе не было, а Тыранов, как и прежде, просил «сроку». В марте 1753 г., то есть через восемь лет после того как был выписан первый вексель, Дедюхин дал Завьялову срок до января 1754 г., а Тыранов уже на следующий день объявил, что платить ему нечем. Двор, лавка и огородная земля Тыранова были оценены соответственно в 50, 35 и 5 руб. В торгах приняли участие М. Л. Ревякин, предложивший за двор – 70 руб., за лавку – 50 руб., а за огород – 7 руб., и С. Г. Бурков, предложивший соответственно 80, 59 и 8 руб. Тогда Ревякин надбавил 2 руб. за двор, 1 руб. за лавку и 50 коп. за огород. Но в дело вмешался Дедюхин, который добавил за двор еще 25 руб., за лавку – 4 руб., а за огород 50 коп., сообщив при этом, что «впредь торговаться не будет».
Магистрат постановил продать имущество Тыранова Дедюхину, а самого должника держать под караулом пока не возвратит остаток долга. На это Тыранов вновь попросил у Дедюхина «терпения» до 1754 г., и тот согласился.[185] В данном деле обращает на себя внимание, что Дедюхин продолжал ссужать Тыранова деньгами, имея на руках уже просроченные векселя, по которым заемщик постоянно просил «сроку». Можно предположить, что до поры до времени Тыранов казался практичному Дедюхину человеком вполне платежеспособным и лишь, когда стало ясно, что дела его окончательно пришли в упадок, заимодавец предпринял энергичные меры, чтобы получить свое.
По-своему необычное и одновременно с этим типичное, растянувшееся более чем на 20 лет дело повествует о взыскании долга по векселю на 104 руб., выписанному в 1730 г. А. О. Осоковым на имя С. Я. Ревякина сроком на год, поручителем по которому был Федор Шишин. Опротестован вексель был уже в 1731 г., но взыскать деньги с должника тогда не удалось, а вскоре и сам должник, и его поручитель умерли. После этого на протяжении многих лет вексель передавался из рук в руки, пока в 1753 г. не оказался у С. А. Горбунова, который решил взыскать возросшую до почти 510 руб. сумму с детей поручителя, братьев Алексея и Василия Шишиных. Магистрат направил к братьям копииста Сусленникова с тем, чтобы тот арестовал и описал их имущество, но те сделать этого не позволили, хотя и выразили готовность оплатить долг. Вызванные в магистрат братья «как справедливости, так и опровержения никакова не показали». Тогда их имущество, включая двор и большое количество разных товаров (ткани, предметы одежды, свечи, украшения и др.) были все же описаны на общую сумму около 315 руб. Состоявшийся торг особой прибыли не принес: было добавлено в общей сложности 5 руб. Однако Шишины, по-видимому, располагали и наличными деньгами, поскольку на обороте векселя была сделана запись о том, что «по сему векселю настоящие деньги и с проценты получены сполна».[186]
Уникальная информация о хозяйственной деятельности бежечан содержится в архивном деле 1771 г. о взыскании с купца Василия Ивановича Рогозина 142 руб. по двум векселям, выданным им в предыдущем году своему земляку М. Д. Демину, который, в свою очередь, перевел их на ратмана магистрата А. Ф. Лесникова. Рогозин сообщил, что «в сроки до протесту векселей ему, Демину, деньгами и товаром заплатил сполна, а потом имелся с ним, Деминым, по тем векселям и в имеющихся на нем, Рогозине, сверх тех векселей за козлины в тритцать шести рубля розщет, по которому осталось доплатить тритцать рублев дватцать шесть копеек, о которых на щетном реестре он, Матвей Демин, сам своею рукою написал точно, что только осталось на нем, Рогозине, тритцать рублев дватцать шесть копеек, которой щетной реестр… его руки Демина на обличение и представляет». Соответствующий документ, который имеет смысл привести полностью, действительно имеется в деле:
«Отдача товару и денег по векселям.
Масла деревянова 6 пуд по 15 ко[п]., ведерка 4 ко[п].
Тонкой холст 1 рубль 18 ко[п].
Бра[187]., дватцать аршин ц[еною] 65 ко[п].
красной икры 4 фу[нта] ц[еною] 14ко[п]. чашка 2 ко[п].
двойная чашка 9 ко[п].
мера орехов 40 ко[п].
Бадейка меду 2 ру[блев], 5 ко[п].
Всего на 5 ру[блев], 14 ко[п].
Масла коровьева 10 пуд, 4 фу[нтов].
Сала топленаго 11 пуд, 18 фу[нтов].
Сала сырцу 7 пуд, 23 фу[нтов].
Всего того на 49 ру[блев], 2.. [край листа оборван] за козлины
за тем в том… [край листа оборван]
Деньгами снесено на дом 40 ру[блев]
Без нас у домашных 5 ру[блев]
Ис Тихвны, приехачи к лавке 25 ру[блев] на дом снесено 15 ру[блев]
Сергей Тыранов с Якова Панамарева взял 3 ру[бли] и перевелись
Из Москвы свеч восковых 5 фу[нтов] по 30 ко[пеек]
Шляпа ц[еною] 68 ко[пеек]
Сазан свежей 13 фу[нтов] – 22 ко [лейки]
Осетрова голова 8 фу[нтов] – 16 ко[пеек] двух орешков прянышивых 8 по 6 фу[нтов] – 4 ко[пейки] кедровых орешков 3 фу[нта] по 3 ко[пейки] – 12 ко[пеек] яблоков свежих 30 по 4 ко[пейки]
Всего на 2 ру[бли]
После святой недели снесено 90 ру[блей]».[188]
Казалось бы, заемщик представил неопровержимые доказательства своей невиновности. Но не тут-то было. Из дела выясняется, что Демин обратился в словесный суд, требуя зачесть уплаченные ему Василием Рогозиным 120 руб. в счет давнего долга его отца, Ивана Рогозина с тем, чтобы затем названную сумму взыскать с Василия вторично. Последний однако с этим согласиться не мог, «понеже отец его, Рогозина, в давных годах в неисправу и в убожество впал, а за долги разным людем все движимое и недвижимое имение описано и во удовольствие заимодавцев без остатку распродано и ему, Василью Рогозину, в наследстве из имения отца его ничего не осталось и не получивал, а торг и потомство имеет он, Василей, от собственных своих торгов и своего капиталу и, заимывая у посторонних людей, а не отца его, Ивана Рогозина, почему за отца и платить неповинен».[189]
Судя по всему, на этом производство по данному делу остановилось и лишь спустя пять лет на нем появилась запись, согласно которой «бывшие присудствующие ратманы Антон Лесников, Петр Велицков объявили, что по сему делу, после взятья от векселедавца Рогозина скаски, от просителя Матфея Демина по многим требованиям доказательства не дано и ходатайства не имелось, за чем и осталось сие дело нерешенным».[190] Читая эту запись, нельзя не пожалеть, что подобную аккуратность в оформлении дел служащие магистрата проявляли не столь уж часто.
Что же касается Рогозина-старшего, то он, судя по сохранившимся документам, был своего рода должником-рекордсменом. По разным неоплаченным векселям он задолжал:
купцу Е. Я. Брудастову – 316 руб. 96 коп.,
купцу П. И. Первухину – 17 руб. 50 коп.,
канцеляристу В. М. Жукову – 160 руб.,
помещице П. Р. Карповой – 100 руб.,
помещику Н. И. Кожину – 50 руб.,
коллежскому регистратору К. Ф. Рогозину – 30 руб.,
купцу М. Д. Демину – 83 руб.,
купцу М. А. Тыранову – 44 руб.,
купцу А. И. Буркову – 169 руб.
Всего: 968 руб. 46 коп.
В фонде Бежецкого городового магистрата находятся два архивных дела о взыскании долгов с Рогозина-старшего, из которых следует, что процесс против него был начат по инициативе купца А. И. Буркова, который, по-видимому, не сумев ничего добиться в Бежецке, обратился за помощью в Угличский провинциальный магистрат. Оттуда в ноябре 1760 г. пришел указ о взыскании с Рогозина в пользу Буркова по двум просроченным векселям 169 руб. При этом оба векселя были переводными и были выданы Рогозиным в августе 1758 г. в Новой Ладоге: один, на 29 руб. – вологодскому купцу Г. Ф. Свинобоеву, а другой, на 140 руб. – бежечанину И. С. Павлову. Причем, последний выступал поручителем по первому векселю и уплатил по нему за Рогозина, а затем оба векселя перевел на Буркова.[191]
Но лишь присылкой указа угличские начальники не ограничились. С ним в Бежецк прибыл пищик, который описал часть имущества должника. После этого дело оказалось в ведении словесного суда, которому Иван Рогозин сообщил, что ничего не имеет, «кроме крепостного своего двора с хоромным строением с дворовою и огородною землею и со всеми угодьи, обстоящаго в городе Бежецку в Никольской улице, идучи из города на левой стороне меж дворов бежецких купцов Ильи Иванова сына Сапожникова, да Ивана Ларионова сына Телегина, а позади того двора и огорода двор и огородная земля умершаго бежецкой канцелярии копеиста Ивана Степанова жены ево Татьяны Ивановой дочери, да огородной земли с садом, находящейся в той же улице, идучи от города по левой же стороне, коей по одну сторону двор, доставшейся по наследству умершему купцу Филипу Кобылину, по другую – двор салдатки Настасьи Хлопаловой, а позади оной земли пахотная розсылыцицкая земля, на которую огородную землю, хотя он Рогозин крепостей и не имеет, ибо оная находилась мирская, но по владению предками ево ею изстари и по находящемуся на оной саду по нынешнему межеванию в силу межевой инструкции отписана ему Рогозину». Одновременно он сам назвал еще несколько своих кредиторов, имевших право претендовать на его имущество. Словесный суд здраво рассудил, что, дабы все вырученные за продажу имущества Рогозина деньги не достались одному Буркову и другие «просители исков своих не лишились», надо все описать заново, что и было сделано. В результате недвижимое и движимое имущество[192] должника было оценено в 81 руб. 25 коп.
Получив эти объяснения и опись, словесный суд вступил в длительную переписку с Бежецким и Угличским магистратами и в декабре 1760, а затем вновь в мае 1761 г. жаловался, что не получает от них никаких ответов. Тем не менее, имущество Рогозина было все же выставлено на продажу и за него выручено 142 руб. Этой суммы было явно недостаточно, однако за сентябрь 1761 г. имеются сведения о возвращении кредиторам части долгов на общую сумму 510 руб. 76 коп. Судя по всему, по крайней мере часть долга была взыскана с поручителей Ивана Рогозина – М. Демина, А. Рогозина, И. Тыранова, М. Завьялова, И. П. Сорокина и А. Ососкова. Так, уже в ноябре 1760 г. надворный советник Г. Р. Маслов-Нелединский, действовавший от имени своей сестры П. Р. Карповой, приказал своему «человеку» получить с поручителя М. Демина 33 руб. 33 коп. Коллежский регистратор К. Ф. Рогозин в апреле 1761 г. согласился подождать возвращения долга до 1763 г., но уже в сентябре его служитель расписался, что получил деньги «сполна».
В июле 1762 г. Прасковья Карпова писала брату:
«Государь братец Таврило Родионович многолетно здравствуй. Имеетца у меня по прошению человека моего в бежецком суде на бежецкаго купца Ивана Рогозина по векселю с протчими дело, о чем вы по склонности к вам ево, Рогозина, ко мне об отдаче терпения писали, чего ради я ему по своему векселю в достальных деньгах терпения дать обязуюся до 1767 году, в чем вам, государю братцу где подлежит подписатца верю и остаюсь на вас в надежности. Прасковья Карпова».
Несколькими месяцами ранее бежецкие выборные обратились к помещице Кожиной (жене кредитора Рогозина Никиты Кожина):
«Милостивая государыня Настасья Борисовна. По чиненному служителем вашим Лукой Дементьевым у нас по поверенности вашего благородия прошению с несостоятельного вашего векселедавца Ивана Рогозина в 53 рублях векселю ис продажного ево имения получено показанным служителем вашим Дементьевым только 13 рублев 25 копеек, да сверх того з бедных и неимущих поручителей взыскано еще 39 рублев 75 копеек, которые ныне уже у словесного суда и в сохранении состоят. Должные же по тому векселю рекамби[193] и проценты вашему благородию с тех поручителей по бедности их взыскать поистине трудно и кроме продажи их имении не можно, что немалое время продолжитца. Итак снисходительством, а паче человеколюбием вашим не возможно ли те рекамбьи и проценты милостиво отпустить, за что уже всемогущество Божие вашему благородию возместить не оставит, и что последовать имеет, благоволите нас уведомить письменно. И тако остаемся вашего благородия покорнейшие слуги…».
На этом письме имеется приписка, свидетельствующая о том, что помещица проявила если не человеколюбие, то по крайней мере здравый смысл: «показанные деньги извольте немедленно ему, человеку Луке Дементьеву, отдать и за проценты два рубли мне осталось, рекамбьи отпускаю с проценты. Настасья Кожина».
Для полноты картины стоит добавить, что с конца 1760 и на протяжении всего 1761 г. Рогозин находился под арестом. В одном из недатированных документов словесного суда говорится: «доколе все[м] значившимся в деле исцом удовольствие не получитца, також к решению об нем делу не последует, содержать ево, Рогозина, под караулом скована без выпускно». Одновременно упоминается, что злосчастный, вконец разорившийся должник «по некоторому о секрете делу бран был в Углицкую провинциальную канцелярию».[194]Что это было за секретное дело, неизвестно, но, вероятно, оно было связано с участившимися тогда в Бежецке случаями произнесения «слова и дела». Поскольку происходило это по большей части среди арестантов городской темницы, возможно, Рогозина возили в Углич в качестве свидетеля.[195]
Нам не дано узнать, почему пришли в запустение дела Ивана Рогозина, который в предшествующие годы был, судя по всему, довольно активным коммерсантом и активно участвовал в торгах при распродаже имущества других должников. Обращает на себя внимание, что в 1760 г., когда на него обрушились вышеописанные несчастья, он был еще довольно молодым человеком 41 года, женатым второй раз и имевшим от первого брака трех сыновей погодков, из которых Василий был самым младшим. В ревизских сказках 1763 г. все это семейство описано вместе, из чего можно заключить, что к этому моменту сыновья продолжали жить с отцом. Не исключено, что жили они в том же дворе, что и прежде, но теперь уже не в качестве владельцев, а арендаторов.[196]
Как видно по двум последним примерам, в XVIII в. продолжала действовать древнерусская правовая норма,[197] согласно которой долг отца переходил на его сыновей. Е. Н. Швейковская видит в этом «нераздельность семейного коллектива с одним главой, состоящего из нескольких ячеек, его цельность, крепившуюся общими доходами и хозяйствованием».[198] В случае же с семьей Рогозиных аргументы Василия, утверждавшего, что все свое имущество он заработал сам, а не унаследовал от отца, были, видимо, признаны резонными. Вполне вероятно, что данный факт указывает на определенную трансформацию, переживаемую институтом семьи в XVIII в., и этот процесс еще ожидает своего исследователя.
Дело Рогозина, потребовавшее от служащих Бежецкого магистрата немалых усилий, было далеко не самым запутанным. Два других рассмотренных ниже дела, содержащих немало бытовых подробностей, демонстрируют, что на протяжении столетия использовавшиеся при этом процедуры мало менялись. Одновременно они вновь подтверждают разницу в отношении магистрата к «своим» и «чужим».
В августе 1723 г. Степан Фортунатов, приказной человек баронов Строгановых, подал в Бежецкий магистрат челобитную, согласно которой в мае 1716 г. бежецкие купцы братья Афанасий и Антон Попковы заняли по кабальной записи у приказного человека Г. Д. Строганова Ивана Мартыновича Простова 160 руб., которые должны были отдать в декабре того же года. В 1717 г. Афанасий Попков занял у него же еще 171 руб., из которых вернул 80 руб., а в 1718 г. Антон Попков одолжил еще 100 руб. На два последних займа в деле имеются копии крепостных писем:
«Благодетель мой Иван Мартынович, божиею милости здравствуй. Бежечанин Антон Попков челом бьет. Известно милости твоей буди, которыя деньги взял я у милости твоей сто рублев и такия деньги повинен я тебе платить и з женою своею неотложно, а отдать такие деньги в предбудущем 720 году генваря 6 дня все сполна без задержания, а крепости я написать не успел за скоростию отъезда твоего и за отлучение [м] крепостных дел подьячих, а ежели он поволит и мне дать в тех вышеописанных деньгах во сте рублях крепость, а сию грамотку ради уверения писал я Антон Попков своею рукою…».
Из последующих документов дела выясняется, что Иван Простой умер, а его сын Михаил «поступился» долгами в пользу Фортунатова. В октябре 1723 г. последний прислал в Бежецк своего представителя – работника Ивана Середнего. Тогда же Афанасий Попков был допрошен в магистрате и показал:
«… в том же 718 году посланной от него ответчика для продажи товаров работник ево Бежецкого уезду села Друцкова крестьянин Ульян Иванов на Макарьевской ярмонке уплатил денег сто Рублев при свидетелех – угличанине посацком человеке при Якове Иванове сыне Долгом, да при бежечанех посацких людях при Василье Петрове сыне Шишине, при Иване Иванове сыне Меньшом Ососкове, да он же, Иван Простого, за те ж заемные деньги в том же 718 году в доме ево у него ж, ответчика, взял товаров: жемчугу, сукон голанских, штофей шелковых, стамедов, флеров черных по цене на семьдесят рублев при том же вышеописанном свидетеле угличанине Якове Долгом, а за тем де ему ответчику по тому письму додать тольки тридцать алтын две деньги».
Попков предъявил копию расписки Простова о взятых у него товарах, заявив при этом, что подлинники расписок были у него украдены во время пожара, о чем он подавал челобитную, и ссылался на то, что эти расписки видел бежечанин Потап Дедюхин.
В ноябре в Бежецк вернулся Фортунатов, по мнению которого никакого пожара у Попкова никогда не было, и все документы целы. Дедюхин же, утвержал он, в свидетели не годится, поскольку Афанасий Попков женат на его дочери, а что касается Якова Долгова, то «оному Долгому верить не надлежит для того, что он, Долгов, подозрительной человек, потому что после смерти Ивана Простого на поминках ево, Простого, у жены его Пелагеи Якимовой дочери из дому госпоцкого украл тулуп черной ценою рублев в десять, которой и отдал оной тулуп через священника Григорья Степанова церкви Рождества Иоанна Предтечи ей Пелагеи лицом».
Спустя несколько месяцев Афанасий Попков в свою очередь подал в магистрат челобитную, в которой писал, что они с Фортунатовым дали расписки, обещая не покидать Бежецк до окончания дела, однако Фортунатов уехал и Попков просил разыскать тех, кто за него ручался. В апреле 1724 г. из Бежецкого магистрата был направлен запрос в Угличский провинциальный магистрат с просьбой опросить Долгова. В мае оттуда пришел ответ. Угличские коллеги сообщали, что о краже тулупа им ничего не известно, а Долгов утверждает, будто видел, как Простой брал товары, но покупал ли он их или забрал в счет долга, не знает. Допрошенный в магистрате Ульян Иванов (помещичий крестьянин драгуна И. П. Суворова) подтвердил, что заплатил Простому на Макарьевской ярмарке 100 руб. и получил расписку. По-видимому, на этом дело остановилось, поскольку в августе 1726 г. Фортунатов пожаловался на волокиту в Главный магистрат, утверждая, что бежецкий бургомистр чинит Попкову «поноровку», и прося передать дело для рассмотрения в Ярославль. Соответствующий указ был послан в Бежецк, но в ноябре 1726 г. Попков попросил дело в Ярославль не передавать. В марте 1727 г. Ярославский магистрат дело все же запросил, но из Бежецка отвечали, что передать его не могут, поскольку Фортунатов в нарушение поручных записей уехал из города. Далее вновь последовала многолетняя пауза и лишь в 1732 г. дело «Фортунатов против Попкова» было затребовано Бежецкой воеводской канцелярией, после чего следы его затерялись.[199]
15 апреля 1763 г. приказчик цывильского купца Ф. И. Постовалова Ларион Давыдович Журанкин подал в Бежецкий магистрат челобитную, в которой просил взыскать по просроченному векселю 310 руб. с кашинского купца Семена Тимофеевича Серкова. Челобитчик сообщал, что обращался с соответствующей просьбой в Кашинский городовой магистрат, но там сослались на указ Главного магистрата о том, что в виду имеющихся у Серкова с магистратом приказных ссор, его дела им «не ведать». Далее из дела выясняется, что вексель был выдан в Рыбной Слободе 25 июня 1761 сроком на год. В июне 1762 г. там же, в Рыбной Слободе он был опротестован, а уж затем Журанкин обратился в Кашинский магистрат.
В Бежецке проявили оперативность и тут же послали в Кашин рассылыцика Г. Возгревского, снабдив его соответствующей промеморией в адрес тамошнего магистрата. Уже в мае 1763 г. из Кашина сообщали, что взяли под караул поручителя по векселю Серкова купца Щепина. Однако вскоре Журанкин подал новую челобитную, согласно которой, когда Возгревский прибыл в Кашин и там в магистрате в присутствии Серкова была зачитана промемория из Бежецка, заемщик обвинил Журанкина в корчемстве. Дело было передано в Кашинскую воеводскую канцелярию, которая решила до сбора справок отдать обоих на поруки и сообщила в Бежецк, что речь шла «про продажу Алаторскаго уезду села Порецкого крестьяны по их названию питья квас, которой по вкусу сладок как мед, а кисель как квас». Однако, поскольку Серков порук не представил, его было решено отослать в Бежецк.
Между тем, 30 мая 1763 г. Журанкин представил в Бежецкий Магистрат еще один вексель на 60 руб., выданный Серковым в Петербурге в марте 1762 г. сроком на две недели уже знакомому нам кашинскому купцу Ивану Васильевичу Сутугину. Тогда же этот вексель был Сутугиным опротестован. Доставленный в Бежецк Серков заявил, что «за некоторыми причинами» он не может оправдаться в Бежецке, а хочет судиться в Угличском провинциальном магистрате. В ответ на это бежецкие чиновники постановили взять с Серкова сказку, повинен ли он платить по двум векселям и, если да, то может ли, а если нет, то какое у него есть движимое и недвижимое имение. Одновременно ему было предложено представить свое «законное оправдание». В Угличе же его ведать было не велено. Однако, возможно, чтобы перестраховаться, они все же написали в Углич, сообщив, что Бежецкий магистрат «того дела производить собою имеет немалую опасность».
В июне 1763 г. из Углича пришел ответ: хотя «оной Серков и показывал на присудствующих Бежецкого магистрата подозрение, но того дела Углицкому провинциальному магистрату к разбирательству из Бежецкого магистрата взять неможно, для того, что то его Серкова подозрение имеет ли сходство з законным и возможно ль оное почесть за подозрение…», неизвестно. В Бежецке решили взять с Серкова объяснение, какое именно он имеет «подозрение» на здешний магистрат. Ответа на этот вопрос в деле нет. Однако есть основания полагать, что мы имеем дело с тем самым кашинским ратманом Серковым, который в 1747 г. был прислан в Бежецк в качестве внешнего управителя городом, когда там случился паралич местной власти, и который вызвал на себя поток жалоб бежечан.[200]
Так или иначе, но 20 июня Серков все же дал пространные объяснения по поводу своих долговых обязательств. Он утверждал, что цывильского купца Постовалова «самолично не знает и никогда не видал, а имел он Серков в прошлом 761 году в июне месяце с цывилянином Андреем Петровым сыном Перетрухиным торг, у коего во время Петровской ярмонки и купил овсяных круп четыреста четвертей ценою за каждую четверть по рублю по пятнатцать копеек и того на четыреста на шездесят рублев, в которую сумму против договору и отдал де ему, Перетрухину… на имя свое векселя». При этом Перетрухин неизвестно почему велел якобы выписать вексель на имя купца Постовалова. 20 января 1763 г., когда Серкова не было дома, Перетрухин прислал к нему в Кашин своего работника, цывильского купца Кондратия, «а чей отечеством и какое ему прозванье, того жена его, Серкова, не упомнит», который объявил его жене, чтобы он отвез полагающиеся по векселю деньги к Перетрухину в Москву. Жена Серкова обещала, что муж так и сделает, дав при этом «по требованию работника» ему денег 1 рубль 20 коп. Серков в это время находился в Торжке и, узнав о требовании Перетрухина, отправился в Москву. Там он остановился на квартире в Новой Слободе у купца Михаила Федорова и занялся поисками Перетрухина. 30 января на квартиру, где жил Серков, «в поздное время» приехал Перетрухин с каким-то офицером и другими людьми, в том числе с работником Кондратием. Серкова они не застали и передали через хозяина, чтобы он явился «к ним на квартиру з деньгами к спиридоенскому попу, что на Козьем болоте,[201] а как ево попа зовут они не сказывали, и он Серков не знает». Однако на следующий день Серков явился по указанному адресу и стал требовать, чтобы Перетрухин показал ему подлинный вексель, обещая заплатить по нему наличными. Перетрухин вексель, видимо, показал и пошел вместе с Серковым к упоминавшемуся выше офицеру, который оказался зятем купца Постовалова Андреем Семеновым. Офицер сказал Серкову, что он может отдать деньги Перетрухину, но до 11 февраля за «тогдашными сырныя и первой великого поста неделями», из-за чего «за собранием к платежу в ту сумму имеющихся ево Серкова на разных людях долгов отдачи не было». В этот день Серков принес деньги на квартиру к Перетрухину, но при этом пришел не один, а с «ызвощиком кашинского уезда вотчины господина помещика Алексея Никифорова сына Хвостова сельца Наквасина крестьянином Матвеем Ивановым».
Серков принес 270 руб., и стал отдавать их при этом свидетеле Перетрухину. В это время к ним «кашинской купец, а по тому векселю поручитель Михаило Алексеев сын Щепин, которой, будучи в Москве, на оную ево Перетрухина квартиру пришел для исправного по поручительству ево им, Серковым, платежа». Перетрухин взял 150 руб., заметив при этом: «обидно, что деньги все медные». После этого Щепин ушел, а Серков «отдавал на щет ему Перетрухину означенное число двести семьдесят рублев, а при том приеме те деньги по приказанию ево, Перетрухина, разбирать и щитать пособлял чебоксарского купца Василия Пономарева прикащик ево Иван Козмин».
В этом месте стоит сделать паузу, поскольку фигурирующие тут суммы не вполне ясны. Как мы помним, вексель был выписан на 310 руб., а Серков, судя по всему, уплатил Перетрухину, как можно понять из его показаний, сперва 150, а затем еще 270 руб. В действительности, видимо, он уплатил только 270 руб., оставшись должен еще 40 руб. Но на этом дело не закончилось. «По приказу ево, Перетрухина» Серков купил «на ево щет сахарницу жестяную, дал семьдесят копеек, штоф францужской водки с провозом в шездесят копеек, четыре галенка белаго вина – рубль, простого вина – тритцать копеек, да сверх же того платежа и покупок взял он, Перетрухин, при означенном прикащике чебоксарком купце Козмине у него Серкова печатку немецкой работы, которую он Перетрухин и удержал у себя, сказав при том, что он, Серков, достальные в число помянутой суммы деньги отдал и тогда ж та печатка отдана будет». Серков «просил дать терпения, а на векселе платежную сумму подписать или особливую расписку дать», оговорив при этом, что в Москве ему денег взять не у кого. Перетрухин сказал Серкову, чтобы он ехал в Кашин и привез остальные деньги «в скорости в Москву», а если специально для этого ехать в Москву ему будет «убыточно», то, чтобы ждал его в Кашине, «понеже де он, Перетрухин, имеет надобность ехать в Дмитров х купцу Александре Толченому,[202] а оттуда и в Кашине у купцов Сутыгиных в том числе и у него, Серкова, прогцет учинить имеет». Перетрухин при этом поклялся, «чтоб он Серков никакого сумнения о неподписке на векселе платежа денег и о недаче расписки не имел, ибо де он Перетрухин и за тысячу Рублев не погрешит, чтоб в том какое душевредство учинить», «почему он Серков, имея християнство, а токмо паче полагаясь на то, кто находились при том платеже денег вышеупоминаемыя свидетели, ему Перетрухину и поверил». К тому же Перетрухин привел Серкова к вышеупомянутому офицеру и при нем повторил свое обязательство.
Серков отправился домой и, затем, обзаведясь деньгами, вернулся в Москву, но ни Перетрухина, ни Семенова там не нашел. Вспомнив, что Перетрухин собирался в Дмитров, Серков поехал туда, но и там его не нашел и вернулся в Кашин, где его уже ждал Журанкин «с кредитным же письмом, точию в том кредитном письме и на векселе означенной учиненной им Серковым уплаты не подписано, почему он Серков, видя неподписание им уплаты, признавая за фальшивость и причинения себе от напрасного за показанною уплатою вдвойне денег платежа крайняго разорения, тех всех по векселю денег с рекамбиею и проценты за вышеписанными обстоятельствы» платить отказался.
Что же касается векселя на имя И. В. Сутугина, то и по нему «платить он, Серков, не должен, потому что он, Серков, у него, Сутугина, никогда не бирывал». В 1762 г. «зимовали они, Серков и Сутугин, на Соснинской пристани с выгруженным хлебом обще, и, будучи в Санкт-Петербурге, он, Серков, ис того Санкт-Петербурга на показанную Соснинскую пристань выехал для перевозу своего хлеба с той пристани в Санкт-Петербург». У Сутугина на пристани оставался работник, и он попросил Серкова взять у этого работника деньги, вырученные за продажу хлеба и привезти ему в Петербург. Серков просьбу выполнил: взял у работника около 200 руб. и привез в Петербург, где поселился на квартире у купца И. С. Добрынина. Явившись к Сутугину (тот жил в доме «живугцаго в Санкт-Петербурге кашинского купца Артемья Дружинина»), Серков сообщил ему, что привез деньги. Сутугин сказал, что справляет именины жены и «поднес ему, Серкову, большую чарку вина, коею он Серков и выпил», после чего и стал просить Сутугина одолжить ему 60 руб. для «разделки с вощиками… до получения ис казны за поставленный им Серковым хлеб денег на самое малое время, как на неделю». Сутугин велел Серкову написать вексель «с показанием платежа тех денег по объявлению», что Серков и сделал. После этого, «быв для имянин жены ево пьяные», Серков с Сутугиным отправились за привезенными Серковым деньгами на квартиру Добрынина. Здесь Серков отдал Сутугину все привезенные им деньги и попросил дать ему из них 60 руб., означенные в векселе. «Но токмо оной Сутугин, быв весьма пьян, тех денег не дал, и вексель у себя удержал,, но, вынявши озартным образом, пьянски видно, письменную бумагу ис кармана, объявил ему, Серкову, якобы тот писанной им Серковым вексель изорвал в мелкия части,, почему он, Серков, признавает ныне, что тогда им, Сутугиным, учинена та раздирка какой-нибудь записке, а не векселя». В качестве свидетеля Серков называл купца Добрынина.
Бежецкий магистрат рассудил по справедливости. В оформлении векселя на имя Сутугина была обнаружена неточность, на основании которой ему было решено отказать. Претензии же Журанкина сочли резонными. В Кашин был послан запрос относительно имущества Серкова и Щелкина. Оттуда отвечали, что заниматься имуществом Серкова «опасаются», а имущество Щелкина будут оценивать. В августе 1763 г. Серков попросил отправить его под караулом в Кашин, где у него имелись наличные деньги. Просьба была удовлетворена, и вскоре Серков выплатил 200 руб. и просил «терпения» в остальных деньгах до 1764 г.[203]
В деле Серкова обращают на себя внимание несколько моментов. Во-первых, это оперативность, с которой в данном случае действовал Бежецкий магистрат. Не исключено, что это было связано с личностью должника, и бежечане попросту обрадовались возможности отомстить Серкову за прошлые обиды. Однако столь же оперативно в данном случае действовали и другие вовлеченные в дело учреждения, что отнюдь не было правилом. Во многих других случаях магистрату приходилось посылать запросы по несколько раз и так и не получать ответа. Так, к примеру, в 1761 г. А. К. Воинов опротестовал вексель на 30 руб., выданный новгородским помещиком И. С. Путятиным. Три года спустя, в октябре 1764 г. он вновь обратился в магистрат, и оттуда было послано соответствующее доношение в Новгородскую губернскую канцелярию, откуда только в ноябре 1766 г. пришел ответ о том, что канцелярия дважды посылала соответствующие запросы местному комиссару С. Буханинову, но ответа от него не получила. Еще через год Бежецкий магистрат обратился уже в Сенат, отмечая при этом, что в Новгород писали несколько раз и «на производство по тому делу при тех доношениях послано гербовой бумаги двенадцать листов». По-видимому, из Сената ответа также не дождались, поскольку в марте 1768 г. магистрат отправил в Новгородскую канцелярию новое доношение. Судя по тому, что больше никаких документов в деле нет, на этом оно и закончилось.[204]
Второе обстоятельство, обращающее на себя внимание, связано с некоторыми особенностями содержащего интереснейшие бытовые детали рассказа Серкова. С одной стороны, все, что о нем известно, свидетельствует о том, что этот человек умел за себя постоять: у него были непростые отношения с Кашинским магистратом, на который он очевидно жаловался в вышестоящие инстанции, а в своем рассказе он упоминает, что судился и с Сутугиным, на которого подавал донос в Камер-коллегию. Однако в своих показаниях, если, конечно, считать их правдивыми, Серков позиционировал себя как человека честного, но несколько наивного и доверчивого и в силу этого ставшего жертвой мошенничества. Примечательна его готовность уплатить долг Перетрухину, даже совершая для этого достаточно продолжительные поездки. Согласие же уплатить долг вторично, по-видимому, надо трактовать как осознание бесполезности дальнейшей борьбы и невозможности справиться с судейской машиной. И это притом, что никаких попыток проверить его показания Бежецкий магистрат не предпринимал.
Еще одна тема, отчасти затронутая в приведенном выше примере с векселем И. С. Путятина связана со взысканием вексельных долгов с помещиков, что было обычно делом далеко непростым. Неслучайно, как было показано выше, обладавшие такими векселями горожане старались перевести их либо на других дворян, либо, на худой конец, на служащих воеводской канцелярии, в чьем ведении находилось местное дворянство. При этом, как и с финансовыми расчетами между другими категориями населения, в каждом конкретном случае исход дела был непредсказуем.
Первая мысль, возникающая при обсуждении вопроса о взыскании вексельных долгов с дворян, в особенности, когда их кредиторами были лица, находившиеся на более низких ступенях социальной лестницы, что социальный капитал представителей «правящего класса» позволял им успешно обороняться от всевозможных финансовых претензий, а государство им в этом всячески помогало. Имеющиеся в нашем распоряжении документы этого, однако, не подтверждают, хотя и социальный капитал дворян, и коррумпированность чиновников, безусловно, играли свою роль. Но сложности, с которыми сталкивались купцы-кредиторы, были связаны в первую очередь с запутанностью самой процедуры, а также с подсудностью разных социальных категорий россиян этого времени разным государственным учреждениям. Городовой магистрат, где купец опротестовывал выданный ему дворянином вексель, должен был затем обратиться в воеводскую канцелярию, и хорошо, если речь шла о своем, местном помещике. Впрочем, в воеводскую канцелярию следовало обращаться и, когда заемщиками по просроченным векселям были крестьяне. Когда же таковыми были церковники, магистрат должен был послать соответствующую промеморию в духовную консисторию. При этом надо иметь в виду, что, хотя воеводскую канцелярию, ведавшую и уездными дворянами, и всеми категориями уездных крестьян, возглавлял дворянин, его подчиненными, непосредственно отвечавшими за производство дел, были преимущественно не имевшие классного чина мелкие служащие, тесно связанные родственными и хозяйственными связями с городским населением. Аналогичным образом обстояло дело и в духовной консистории. Между тем, руководство городового магистрата избиралось самими горожанами, а уж его служащие и вовсе были им «социально близкими». В этом отношении горожане имели явное преимущество.
С другой стороны, хотя общее число вексельных сделок с участием дворян в нашей базе достаточно велико, число соответствующих дел, сохранившихся в фонде Бежецкого городового магистрата, им сильно уступает. Можно предположить, что, опротестовав вексель в магистрате, многие купцы затем обращались непосредственно в воеводскую канцелярию, чей фонд сохранился лишь фрагментарно. Однако и дошедшие до нас источники вполне репрезентативны. Рассмотрим несколько типичных дел.
В 1755 г. бежецкий помещик Платон Минич Попуцкий одолжил у купца Василия Федоровича Шишина 350 руб. сроком на два года. Вексель был опротестован и переведен на П. К. Воинова. В 1770 г., то есть через 15 лет после оформления векселя Воинов объявил в магистрате, что долг до сих пор не уплачен, что заемщик умер, но после него осталось имение, унаследованное его братом отставным капитаном Григорием Попуцким. Соответствующая промемория, из которой следует, что, с учетом процентов и рекамбии, долг за прошедшие годы вырос до 1148 руб. 12 коп., была послана в воеводскую канцелярию, где служил Воинов. Канцелярия произвела опись имения Попуцкого и наложила на него секвестр. Владелец обещал прийти в магистрат для объяснений, но не явился и тогда магистрат (!) выставил его имение на продажу и благополучно продал за 500 руб.[205]
Иначе сложилась судьба векселя на 50 руб., выданного коллежским асессором кн. Р. В. Морткиным бежечанину И. С. Велицкову. В ответ на промеморию, посланную магистратом в воеводскую канцелярию, пришел ответ, что ранее из московского магистрата было прислано аналогичное требование по векселю на 1500 руб., выданному Морткиным московскому купцу второй гильдии М. Л. Шелковникову и переведенному последним на коллежского камерира И. Попова. Бежецкий магистрат вынужден был ограничиться обращенной к московским коллегам просьбой учесть при взыскании с князя долгов и вексель своего земляка.[206] Удалось ли в результате Велицкову получить назад свои деньги, неизвестно.
В другом случае, когда бежецкий помещик, лейб-гвардии подпоручик Н. А. Федоров задолжал 150 руб. московскому купцу П. И. Шталмееру по векселю 1764 г., московский магистрат обратился непосредственно в бежецкий. Но и в этом случае магистрат должен был запросить об имуществе должника воеводскую канцелярию. Оттуда отвечали, что «по справке за оным Федоровым по нынешней третьей ревизии мужеска полу состоит в селе Задорье з деревнями двести семдесят две души, а в прошлом 765-м году июля 12 дня по присланному из Московского магистрата в здешнюю канцелярию указу за неплатеж оным Федоровым по предъявленному протестованному на него от маэора Федора Володимерова в том магистрате на сто рублев векселю велено в показанном селе Задорье з деревнями на оное число заемных денег с рекамбию и проценты движимого и недвижимого имения описать, для которой описи и командирован был от здешней канцелярии канцелярист Петр Смирнов, которой поданным в здешнюю канцелярию доношением объявил, что по взятии им данной ему инструкции оной господин Федоров, случась в Бежецкой канцелярии, и по объявлении ему той инструкции скаскою показал, что оное село Задорье з деревнями имеется все без остатку заложено в дворянском Санкт-Петербургском банке», а значит, описано быть не может, о чем и было сообщено Московскому магистрату. На всякий случай в имение Федорова был послан солдат, который донес, что, по словам местного старосты, его помещик уехал в Петербург.[207]
Судя по всему, оплаты долга в 200 руб. избежал и подпоручик И. Ф. Батурин. В 1761 г. он выписал вексель сроком на год на имя М. Л. Ревякина, который перевел его на кашинского купца Н. И. Кожина. Последний опротестовал вексель в Бежецке еще до истечения срока, поскольку узнал, что заемщик заложил свое имение. Батурин, однако, платить отказался и, поскольку власть магистрата на него не распространялась, было решено арестовать его служителя Павла Иванова. Вскоре стало известно, что Батурин продал также и свое имение в Малоярославском уезде. Между тем, Иванов из колодничьей избы сбежал, и магистрат, чувствуя в данном случае свое бессилие, а также, вероятно, и потому, что кредитором был не бежечанин, решил дело прекратить.[208]
Весьма своеобразным оказалось дело, начатое в 1758 г. бежечанином М. Ф. Завьяловым, опротестовавшим вексель на 220 руб. выданный Татьяной Петровной Орловой, женой генерал-лейтенанта Ивана Михайловича Орлова[209] смоленскому купцу А. Родионову. Вексель был выписан в Москве 15 июля 1757 г. сроком на 6 месяцев и через пять дней после этого переведен на Завьялова – скорее всего, потому что имения заемщицы находились в Бежецком уезде. Кредитор требовал взыскать деньги с выборных крестьян Орловой Терентия Федотова и Леонтия Петрова, ссылаясь при этом на письмо помещицы к этим крестьянам. Копия письма имеется в деле:
«В Бежецкие мои вотчины в село Польцо, в село Беляницы, в село Ивашково з деревнями выборным крестьяном Терентию Федотову, Леонтью Петрову. Как вам бежецкой купец Матфей Федоров сын Завьялов объявит мой вексель за рукою моею, писанной сего июля пятого на десять дня тысяча семьсот пятьдесят седьмого году в двустах двадцать рублях, по оному векселю, не допустя тот мой данной ему Завьялову вексель до протесту, собрав с крестьян оброк и отдать ему Завьялову безо всякого удержания, а ежели вами по тому векселю деньги отданы не будут, и от него Завьялова тот мой данной вексель будет протестован, за оное вы от меня будете наказаны».
3 апреля 1758 г. допрошенные в словесном суде крестьяне Федотов и Петров показали, что «имеют де они, выборныя, присланное помененной госпожи их от сына, а их господина Федора Александровича Еропкина о платеже за родительницу ево, а их госпожу, означенную Татьяну Орлову, показанному купцу Завьялову денег двухсот двадцати рублев уведомительное письмо, по которому де к платежу означенную сумму денег взнесут немедленно», что и было сделано. Письма Еропкина крестьянам в деле нет и не вполне ясно, зачем нужно было посылать им два письма. Однако далее дело приняло совсем уж неожиданный оборот.
16 апреля Бежецкий словесный суд постановил взять деньги «под охранение» и послать запрос в московский словесный суд, чтобы там спросили у Орловой, «повинна» ли она их платить. 28 мая в Бежецкий магистрат пришел Указ Главного магистрата, по которому дело было велено отослать в Москву, поскольку Орлова заявила, что денег «которых де она как от него Родионова, так и от него Завьялова не получала и вексель не давала, да и того смоленского купца не знает, а каким случаем тот вексель на имя ее явился у смоленского купца, не знает же и ее рукою не писан». Исполнить это приказание оказалось непросто. Лишь 7 ноября 1758 г. Бежецкий магистрат рапортовал Главному, что в словесный суд «указ послан того ж сентября 22 дня, а доколе то дело с описью взнесено не будет, до тех мест того словесного суда выборных определено держать при их местах неисходно, а пищика и скована, и для того понуждения и держания отправить нарочного, чего ради и послан был россыльщик Иван Серков. Точию по тому указу из показанного словесного суда означенного к посылке дела взнесено не было даже до 4 числа сего ноября, да и о получении де показанного оригинального указа в Главный магистрат не рапортовало за недачею от означенной госпожи генеральши Орловой и от ея поверенных гербовой бумаги. А вышеизъясненного 4 числа сего ноября из означенного словесного суда предназначенное вексельное нерешенное дело по описи для отсылки в Главный магистрат, також и взнесенные по тому делу деньги… в бежецкой магистрат при поношении взнесены».[210]После этого дело перешло в ведение Главного магистрата и можно предполагать, что шансы Завьялова получить свои деньги свелись к нулю. Однако почему вообще у Бежецкого магистрата возникло подозрение в том, что вексель может быть подложным? С правовой точки зрения единственное объяснение может быть связано с тем, что, вопреки Уставу вексельному, не было получено свидетельство самой заемщицы о том, что она действительно «повинна» платить по предъявленному векселю. Вместе с тем, обращает на себя внимание, что в деле нет никаких сведений о том, что подозрение в подлоге распространилось и на опротестовавшего вексель Завьялова.
В 1773 г. в Бежецкий городовой магистрат обратился местный помещик подпоручик Г. М. Вельяминов-Зернов, который сообщил, что тремя годами ранее он выступил поручителем по векселю на 1000 руб., выданному отставным капитаном Назаром Бачмановым бежецкому купцу Я. Т. Пономареву. Позднее Пономарев перевел вексель на другого бежецкого купца – Семена Леонтьевича Попова. Между тем, Бачманов умер; Вельяминов-Зернов уплатил Попову деньги и теперь требовал описать и продать имущество покойного – имение в Бежецком уезде. Магистрат немедленно принял дело к исполнению, тем более что Вельяминов-Зернов был в уезде фигурой довольно заметной. Как обычно, была послана промемория в воеводскую канцелярию, откуда были направлены должностные лица для описи имения покойного Бачманова. И тут выяснилось, что у того остался наследник – родной брат, поручик Игнатий Петрович Бачманов, который уже успел забрать себе часть имущества старшего брата. Спустя несколько дней Бачманов-младший прислал в магистрат челобитную, в которой сообщал: в экономическом селе Молокове он встретился с Яковом Пономаревым и спрашивал его о долгах брата, «на что оной Пономарев мне именованному при свидетелях – бежецких же купцах Никифоре Иванове сыне Ревякине, Василье Иванове сыне Чмутине – и объявил, что де я брату вашему денег никогда не давывал и векселя от него не требовал, а как де оной вексель писан про то де я не знаю, а пришел де ко мне в дом мой бежецкой помещик отставной порутчик Гаврила Михайлов сын Вельяминов Зернов, да бежецкой воевоцкой канцелярии канцелярист Степан Андреев сын Попов просил де меня, чтоб на оном векселе подписать верющую на имя вышепоказанного купца Попова надпись, почему де я оную надпись и подписал по прозьбе вышепоказанного Вельяминова Зернова и Попова». Следует отдать должное магистрату, который быстро разобрался, в чем дело. Оперативно опрошенные Пономарев и Чмутин показали, что подобного разговора с поручиком никогда не было.
Прежде всего, обращает на себя внимание, что Бачманов одолжил у Пономарева огромную по тем временам сумму. Примечательно, конечно, и то, что Пономарев подобной суммой располагал, а Бачманов-младший в своем ложном челобитье, указал не только кредитора своего брата, но и вполне реальных лиц – Чмутина и Ревякина, правда, спутав при этом Семена Леонтьевича Попова с его однофамильцем, уже упоминавшимся выше канцеляристом Степаном Андреевичем, тоже реально существовавшим человеком. Это лишний раз подтверждает, что местные помещики и жители города были людьми, хорошо знавшими друг друга и находившимися в постоянной коммуникации. Младший Бачманов проявил изобретательность и иного рода: когда служащие явились в его поместье, чтобы его описать, выяснилось, что он уже вывез оттуда часть имущества. Однако, в конечном счете дело было решено в пользу Вельяминова-Зернова.[211]
Рассмотренное дело примечательно еще и тем, что, по сути, магистрат в данном случае, хотя и с помощью воеводской канцелярии, занимался разрешением конфликта между двумя дворянами, один из которых инициировал дело, обратившись именно в магистрат, а не в канцелярию. По-видимому, формальным основанием для этого служило то, что изначально заимодавцем был горожанин. Однако взыскать долг теперь предстояло с дворянина и в пользу дворянина. Не исключено, что определенную роль сыграли личные связи Вельяминова с магистратскими чиновниками.
Особый интерес представляет дело о взыскании долгов с другого дворянина – угличского помещика отставного капитана Митрофана Митрофановича Валмасова, чье имя неоднократно встречается на страницах бежецких документов. В частности, в 1773 г., состоя в должности бежецкого уездного экономического казначея, он был активным участником разного рода конфликтов, связанных с М. П. Воейковым и описанных в приложении к моей книге 2006 г.[212] События же, имеющие отношение к теме данного исследования, начались немного раньше, причем интересно, что кредитором Валмасова был все тот же Семен Попов,[213] одолживший ему в 1768 г. по векселю сроком на 1 год еще более крупную, чем в случае с Бачмановым сумму – 1800 руб. В 1769 г. вексель был опротестован, а когда в 1771 г. Попов потребовал его оплатить, заемщик признал долг, сообщив, что «у оного купца Попова на заплату родителя ево, углицкого помещика надворного советника Митрофана Гаврилова сына Валмасова, долгов занял».[214] Одновременно он объявил, что наличных денег у него нет, и просил «терпения», но заимодавец на это не согласился. Тогда из Бежецкого магистрата в Угличскую провинциальную канцелярию было послано доношение с просьбой описать имение Валмасова.
23 июня 1771 г. в Бежецк прибыло «известие» от губернского регистратора Угличской провинциальной канцелярии Ивана Смагина, который сообщал, что в присутствии посланных из Углича купцов, местных дворян, а также приказчика и старосты описал имение Валмасова в Елоцком стану в сельце Чулкове и селе Василькове, исключив из описи лишь приданное жены должника, а также четвертную пашню «за непоказанием означенным прикащиком и старостою, сколько в каждом месте владения помещика их состоит числом». Все остальное имущество Валмасова, включавшее помещичий дом и другие постройки, землю и крепостных крестьян, было оценено в 1264 руб. 65 коп. К присланной Смагиным в Бежецк подробнейшей описи была приложена сказка приказчика и старосты Валмасова с перечислением всех изменений в составе его крестьян, произошедших после третьей ревизии. Казалось бы, дело ясное и остается только распродать имущество должника, но уже через несколько дней события приняли неожиданный оборот.
29 июля в магистрат с челобитной обратилась угличская помещица вдова Прасковья Васильевна Шухертова, которая, как оказалось, была двоюродной сестрой Митрофана Валмасова. Вдова жаловалась, что кузен вместе со своим отцом «насильно» завладели двумя пустошами, которые еще в 1740 г. после смерти их общего деда Гаврилы Филипповича Валмасова сперва достались ее родному брату Алексею Валмасову, а после его смерти должны были отойти ей. Шухертова просила исключить эти пустоши из описи имения должника и уведомляла магистрат, что дело это разбирается Вотчинной коллегией. Но это было лишь началом. В октябре в Бежецк прибыл пространный указ Камер-коллегии, согласно которому во второй половине 1740-х гг. отец Валмасова служил воеводой в Енисейске и за ним числился начет по кабацким сборам в 3440 руб. 37 коп. К тому моменту, когда это обнаружилось, Валмасов-старший уже покинул место службы, его долго разыскивали, а когда выяснилось, что он является угличским помещиком, его уже не было в живых. Установив, что экономический казначей капитан Митрофан Митрофанович Валмасов – это сын разыскиваемого, Камер-коллегия вступила в длительную переписку с Угличской провинциальной канцелярией с требованием наложить на имение Валмасова запрет. По мнению петербургских чиновников, их коллеги из Углича намеренно тормозили дело, в связи с чем возникло подозрение, что угличский воевода Жеребцов приходится Валмасову родственником по жене, поскольку ее девичья фамилия была Жеребцова. Так или иначе, Камер-коллегия повелевала: наложить на имение Валмасова запрет и никаких действий с ним не предпринимать.
Надо заметить, что, согласно промемории Бежецкой воеводской канцелярии от 25 августа, имущество должника к этому времени уже было выставлено на продажу и не исключено, что и продано. Обращает на себя внимание, что на сей раз продажей дворянского имения (причем, в другом уезде) занимался не магистрат, а именно воеводская канцелярия, которая при этом жаловалась, что «сия промемория писана на простой бумаге за недачею от челобитчика гербовой бумаги, которой по Бежецкой канцелярии на производство употреблено шесть листов».[215] Интересно также, что уже после описываемых событий, в 1773–1774 гг. на имя Валмасова, как заимодавца, были выданы три векселя на общую сумму 265 руб., которые он опротестовал в Бежецком магистрате, и, таким образом, он, очевидно, не был совершенно разорен. При этом один из векселей – на 90 руб. – был выдан ему все тем же С. Л. Поповым. Не исключено, что необходимость занимать деньги возникла у состоятельного бежечанина вследствие многочисленных неприятностей, которые он претерпел от своего постояльца землемера М. П. Воейкова. Именно дом Попова арендовал и уездный предводитель дворянства И. М. Олсуфьев, а его интересы перед магистратом отстаивал Валмасов,[216] из чего можно заключить, что трех этих людей – Попова, Валмасова и Олсуфьева – связывали многосторонние деловые и личные отношения, причем взыскание денег по векселям вовсе не обязательно вело к разрыву этих отношений.
Изучение книг протеста векселей продемонстрировало информационные возможности этого вида источников. Оно показало, что они содержат многоаспектную информацию как по экономической повседневности, так и по социальной истории России XVIII в. Представленные данные подтверждают высказанное ранее предположение о том, что реальный уровень благосостояния горожан или, по крайней мере, их части был значительно выше, чем они это декларировали. При этом очевидно, что для воссоздания более масштабной и одновременно более детальной картины, необходимо привлечение и иных видов источников. То же можно сказать и о представленных здесь кейсах, связанных с определением социальной идентичности представителей различных социальных групп. Их обнаружение вновь указывает на необходимость реконструкции реальной структуры русского общества рассматриваемого времени во всей сложности ее соотношения и взаимодействия с существовавшей и действовавшей параллельно формально-юридической структурой.