[377] В то время как строительство церкви на памятных местах вполне соответствовало русской традиции, идея пирамиды с изображениями и пояснениями была, конечно же, позаимствована на Западе, если не в Древнем Риме.[378] Вместе с тем есть основания полагать, что более глубокое осознание произошедшего и в особенности понимание его политического значения пришло к Петру почти месяцем позже и, как часто случается с правителями, ему потребовалась для этого помощь интеллектуала, а именно уроженца Украины Феофана Прокоповича. 22 июля русские войска вошли в Киев, где в главном соборе состоялось торжественное богослужение, в ходе которого Прокопович в присутствии царя произнес свой знаменитый панегирик «Слово похвальное», содержавший все образы и оценки – в сущности, все элементы Полтавского мифа – которые обычно воспроизводятся при упоминании Полтавской битвы.
«Слово похвальное» – это весьма объемный текст (в современном издании он занимает 17 печатных страниц), сопровождаемых 4-страничной поэмой. Надо полагать, что чтение его 22 июля 1709 г. продолжалось не менее часа, но Петра оно, по-видимому, нисколько не утомило. Напротив, оно произвело на него сильнейшее впечатление, и царь распорядился сочинение Прокоповича напечатать и широко распространить. Поскольку «Слово похвальное», его образы и значение детально проанализированы в работах Е. В. Анисимова и Джованны Броджи Беркоф,[379] здесь нет необходимости это повторять. Важно, что мы имеем дело с сознательной попыткой конструирования мифа о реальном историческом событии для использования его затем в пропагандистских и идеологических целях, в чем Прокопович, как доказала его последующая карьера, был большим мастером. Феофан советовал Петру как можно шире распространять изображения Полтавской битвы: «Не токмо на великих столпах, стенах, пирамидах и иных зданиях искусным изваянием изображати, но и на малых оружиях и орудиях начертовати».[380]
Утверждая политическое значение Полтавы Прокопович сделал его фактом светской, а не священной истории. Не случайно в 1709 г. Петр отказался утвердить текст посвященной Полтавской победе проповеди Феофилакта Лопатинского. В письме к Лопатинскому царь писал: «Сию песнь всю переменить, понеже бо не идет о законе, а тогда была война не о вере, но о мере, також и у них крест осененный есть во употреблении почитании».[381] Этот сдвиг в интерпретации служит ключом к речи, которую, согласно легенде (по сообщению того же Прокоповича), царь произнес, обращаясь к своим воинам накануне Полтавской битвы и призывая их сражаться не за христианскую веру и не за царя, а за отечество, за «Россию, Петру врученную».[382] Историки сомневаются в том, что эта речь была действительно произнесена. Возможно, она была сочинена уже задним числом после сражения, но это лишь подтверждает мысль об интенсивной, целенаправленной работе по формированию соответствующего дискурса.
Приведем еще несколько примеров, демонстрирующих механизм конструирования исторического мифа. Полтавская битва состоялась в день, когда Православная церковь празднует День Св. Сампсония Странноприимца. В своем «Слове похвальном» Прокопович подменил Св. Сампсония библейским Самсоном, изобразив Петра в виде Самсона, раздирающего пасть шведскому льву. Этот образ оказался очень эффектным: он был воспроизведен уже на несохранившейся гравюре Д. Голяховского, преподнесенной Петру Прокоповичем в 1709 г., в посвященном Полтавской победе сочинении Стефана Яворского, в украшениях Москвы во время празднования победы в декабре 1709 г. и в созданной примерно в это же время огромной по размеру (170 х 124 см.) гравюре И. Зубова и М. Карновского. В 1720-е гг. он появился в проекте триумфальной колонны А. Нартова и Б. Растрелли. В 1735 г. скульптура Самсона, раздирающего пасть льва, работы К. Растрелли была установлена в Петергофе (скульптура, которую можно видеть сегодня, это копия, изготовленная М. Козловским в начале XIX в.). К середине XVIII в. этот образ, по-видимому, был уже всем знаком. В своей «Оде государю императору Петру Великому» А. П. Сумароков писал: «Петр по вышней воле / Льва терзал в Полтавском поле: / Лев беспомощно ревел, / Под Орловыми крылами, / Изъявлен его когтями, / И противиться не смел».[383]
Печальная судьба шведского льва, образ Петра в качестве Самсона и прославление воинских свершений первого императора стали непременными элементами поэтических и прозаических текстов XVIII века. Так, М. В. Ломоносов дважды упоминает Полтавскую битву в своем «Слове похвальном блаженныя памяти императора Петра Великого». Для него победа под Полтавой – это символ успехов Петра в создании новой русской армии и одновременно доказательство Божьей милости. Он вновь повторяет эту мысль, когда упоминает, что Петр во время битвы не только не был убит, но даже ранен. Некоторые другие литературные опыты, как, например, архиепископа черниговского Иоанна Максимовича содержали яркие описания битвы, но не пользовались особой популярностью и были вскоре забыты.
Полтавская битва послужила источником вдохновения и многим художникам. Первые ее изображения появились уже вскоре после победы, а затем к ней вновь и вновь возвращались и в XVIII, и в XIX веках. Чаще всего в качестве иллюстрации воспроизводится мозаика Ломоносова, но ни одно из десятков изображений не обрело статус художественного шедевра, который был бы известен и знаком каждому россиянину.
Между тем, дата 27 июня стала частью официального российского праздничного календаря, которая отмечалась уже при жизни Петра как один из викториальных дней. Первое празднование в 1710 г., описанное в мемуарах датского посланника Юст Юля, включало военный парад с участием Преображенского и Семеновского полков, церковную службу, публичную проповедь Феофилакта Лопатинского, фейерверк и пиршество.[384] В тот год, а также два года спустя Петр еще помнил, что 27 июня – это день Св. Сампсония, о чем он упоминал, в частности, в письме к А. Д. Меншикову 29 июня 1712 г. В более поздние годы этот день ассоциировался уже исключительно с Полтавской победой и отмечался ежегодно, в том числе в 1718 г., в день смерти царевича Алексея Петровича. Е. Погосян, специально изучавшая русский календарь петровского времени, отмечает, что до 1718 г. не существовало какой-то определенной идеологии этого праздника, который иногда совмещался с празднованием тезоименитства Петра, а иногда с какими-то другими важными событиями, как, например, приезд в 1713 г. персидского посла. То, как праздновали этот день, также не сильно отличалось от других праздников, включая празднование Нового года.[385]
Годовщина Полтавской победы регулярно отмечалась и после смерти Петра, а в 1727 г. она числилась в длинном списке побед над шведами. Всего в этом списке упоминалось 37 побед и, поскольку они составляли лишь часть памятных дат официального календаря, понятно, что праздновать их все было невозможно. В период правления Анны Иоанновны публично праздновались так называемые «царские дни» – тезоименитства, дни рождения, годовщины коронации. Другие праздники, включая и день памяти Полтавской битвы праздновались только в придворном кругу. В конце царствования Анны, в 1739 г. День Полтавы был включен в список официальных праздников в качестве публичного праздника, который теперь напротив должен был отмечаться не при дворе.
Статус праздника был восстановлен при Елизавете Петровне, но при Екатерине II несколько задвинут на задний план в связи с появлением новых военных побед. В дневнике статс-секретаря императрицы А. В. Храповицкого, охватывающем десять лет его службы при государыне, Полтавская годовщина упоминается трижды. Первый раз 27 июня 1786 г. он поздравил императрицу с этим праздником. Ровно два года спустя в этот день Екатерина подписывала приказы, связанные с новой войной со Швецией, и Храповицкий прокомментировал это как не случайное совпадение. В 1790 г. он упоминает службу в соборе Царского села, которая, однако, была посвящена не памяти о Полтаве, а последней морской победе над шведами в Выборгском заливе.[386] Эта служба упомянута и в письме Екатерины к Г. А. Потемкину от 28 июня 1790 г.: «Поздравляю тебя с сегодняшним праздником и с сей победою. Разрешил нас Бог от бремени, и обрадовал тебя Чичагов еще раз, как видишь. Вчерась в день Полтавской баталии был у меня здесь молебен, а в воскресение поеду в город, и будет молебен в морской церкви у Николая Чудотворца».[387] Под «сегодняшним праздником» императрица имела в виду день своего восшествия на престол – 28 июня 1762 г., который, таким образом, почти совпадал с Полтавской годовщиной и очевидно, что для нее это событие было более значимым. Сами же события, связанные с переворотом 1762 г., показывают, что и в короткое царствование внука Петра Великого никакого особого празднования не было. 27 июня этого года Петр III находился вне Петербурга, а 28-го, когда он лишился престола, собирался праздновать свое тезоименитство.
Петр I часто упоминается на страницах другого дневника, принадлежавшего Семену Порошину, воспитателю великого князя Павла Петровича. Но, хотя рассказы о жизни Петра и его деяниях широко использовались в уроках его правнука, Полтавская битва ни разу не упомянута. Создается впечатление, что, с точки зрения наставников наследника, образ Петра – государственного деятеля был гораздо важнее для воспитания будущего императора, чем образ Петра – полководца. В дневнике за 1765 г. Порошин описывает обычное времяпрепровождение 27 июня. В этот день двор находился в Красном Селе, и офицеры двух дивизий, прибывших туда для парада, нанесли визит одиннадцатилетнему Павлу. Вечером этого дня главный воспитатель великого князя Н. И. Панин «ужинал с нами и говорил об Алексее Петровиче Бестужеве, как он при государе сюда приезжал министром, и о революциях при Анне Иоанновне и по смерти ее».