Короленко не случайно вспоминал о недавнем поражении в войне с Японией: празднования 1909 г. имели очевидные патриотические коннотации и должны были способствовать возрождению национальной гордости. Эта сторона памяти о Полтавской битве заслуживает особого внимания. В 1854 г. П. Я. Чаадаев в своей «Выписке из письма неизвестного неизвестной» писал, имея в виду легенду о Петре I, пившем на Полтавском поле за учителей-шведов: «Когда нам случалось нечаянно одерживать над нею /Европой – А. К./ верх, как это было с Петром Великим, мы говорили: этой победой мы обязаны вам, господа». И далее: «…давайте мне любить мое отечество по образцу Петра Великого, Екатерины и Александра. Я верю, недалеко то время, когда, может быть, признают, что этот патриотизм не хуже всякого другого».[398]
В статье, посвященной формированию в XVIII в. русского патриотизма я предположил, что было бы интересно выяснить, как отразилось на массовом сознании предательство гетмана Мазепы и победа над шведами при Полтаве.[399] Этот вопрос по-прежнему остается неизученным. В целом же история того, что случилось с памятью о Полтавской битве является еще одним ярким доказательством того, что зачастую даже самая энергичная пропаганда не может сделать событие, важное для национальной истории, частью коллективной памяти, если большинство людей не имеют к нему личного отношения.
Глава 3Дело царевича Алексея в русской историографии и культуре XIX – ХХ вв
В конце 1970-х – начале 1980-х гг., на протяжении нескольких лет автор этих строк встречал Новый год в одной и той же компании близких друзей. Помимо обычного для подобных случаев времяпрепровождения, в этой компании были приняты и своего интеллектуальные развлечения, одним из которых была разгадка шарад, которые специально для этого сочиняли участники мероприятия. Автором наиболее остроумных и одновременно наиболее сложных шарад была Татьяна Толстая, позднее ставшая известной писательницей и являющаяся потомком Петра Андреевича Толстого, сыгравшего решающую роль в деле царевича Алексея Петровича. Как правило, отгадка придуманных Татьяной шарад занимала некоторое время, но одна из них начиналась строчкой, которая была разгадана мгновенно: «Мой первый слог отца и сына нарисовал на шахматном полу». Как только эта фраза была произнесена, все сразу же закричали: «Ге!». И конечно, имелся в виду Николай Ге, автор знаменитой картины «Петр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе».
В Третьяковской галерее в Москве и в Русском музее в Петербурге экспонируются две почти идентичных копии этой картины и, как показывает вышеприведенный эпизод, это одно из немногих произведений русской живописи, известное почти каждому россиянину – в немалой степени потому что долгое время она воспроизводилась на страницах школьных учебников истории. Именно она ассоциируется в первую очередь с делом царевича Алексея и именно этот зрительный образ всплывает в сознании при произнесении этого словосочетания.
Что касается собственно картины, то некоторые историки искусства утверждают, будто художник знал, что Петр никогда не допрашивал Алексея в Петергофе, но переместил действие в узнаваемое, более привычное для публики окружение, чтобы усилить ее основную мысль, как якобы поступил В. Суриков с казнью стрельцов.[400] Однако это утверждение не верно, поскольку известно, что в мае 1718 г. австрийский посол в Петербурге информировал свое правительство, что Петр отправился в Петергоф, что туда же был отвезен царевич и царь там лично его допрашивал.[401]
Картина Ге была впервые выставлена в 1872 г. и вскоре стала весьма популярной. Ее автор писал: «Я чувствовал везде и во всем влияние и след петровской реформы. Чувство это было так сильно, что я невольно увлекся Петром и, под влиянием этого увлечения, задумал свою картину “Петр I и царевич Алексей”… Я питал симпатии к Петру, но, изучив многие документы, увидел, что симпатий быть не может. Я взвинчивал в себе симпатии к Петру, говорил, что у него общественные интересы были выше чувства отца, и это оправдывало жестокость, но убивало идеал».[402]
Но какие документы изучал Ге? Ответ очевиден: он изучал документы, опубликованные Николаем Устряловым в шестом томе его «Истории царствования Петра Великого, вышедшем в свет в 1859 г. и до сих пор являющемся наиболее полной подборкой источников по делу царевича Алексея. До этого существовала только официальная версия событий, согласно которой царевич был участником заговора против Петра и именно за это он был предан суду, приговорен к смерти, но умер, оплакиваемый своим отцом, не пережив потрясения. С публикацией Устрялова детали дела царевича Алексея впервые стали доступны широкой публике.
Спустя почти сто пятьдесят лет американский историк Пол Бушкович опубликовал статью, в которой он доказывает, что Устрялов сфальсифицировал дело Алексея, пытаясь скрыть факт существования аристократической оппозиции Петру.[403] В то же время Бушкович признает, что само дело царевича «вскрывает не жестко организованный заговор, а скорее наличие атмосферы оппозиционности по отношению к Петру и его деятельности».[404] Означает ли это, что Устрялов пытался скрыть атмосферу? Представляется вполне очевидным и естественным, что старая русская аристократия (если подобное определение вообще применимо к этому времени) не могла быть довольна разрушавшими старину петровскими преобразованиями, и для того, чтобы это выяснить, можно было вообще не изучать никакие источники. Но, не быть довольными, обсуждать в своем кругу действия царя, ворчать и жаловаться – вовсе не означает находиться в оппозиции. Настаивая на существовании оппозиции Бушкович фактически пытается восстановить разрушенную публикацией Устрялова официальную версию событий, хотя и не добавляет ничего существенного для понимания дела Алексея. В своей статье он подробно рассматривает взаимоотношения Устрялова с императором Николаем I и цензурой, пытаясь доказать, что полученный историком опыт научил его, что перед российским самодержавием не следует упоминать об аристократической оппозиции. В доказательство американский историк приводит список упоминаемых в деле царевича аристократических имен, которые легко обнаруживаются и на страницах книги Устрялова. Более того, Устрялов даже опубликовал письмо А. Бестужева-Рюмина к царевичу, которое не упоминалось во время следствия.[405]Бушкович также каким-то странным образом проигнорировал тот факт, что книга Устрялова вышла в свет через несколько лет после смерти Николая I, когда обстановка в стране была уже совсем другой, и старательный историк воспользовался ситуацией, чтобы опубликовать как можно больше документов, хотя опубликовать все документы, относящиеся к делу, было, скорее всего, невозможно по чисто издательским мотивам.[406]
Стоит также задаться вопросом: что было опаснее или по крайней мере неприятнее для российских самодержцев – обнародовать наличие аристократической оппозиции в начале XVIII в., которое Устрялов якобы скрыл, или тот факт, что их великий и почитаемый предок был убийцей собственного сына, что, собственно, публикация Устрялова и обнаружила? Не случайно эффект от публикации книги Устрялова был совсем не в пользу российского самодержавия. В то время как первые тома его «Истории» были своего рода панегириком Петру Великому шестой том оказался совсем иным. Как писал А. И. Герцен, самый суровый критик российского самодержавия того времени, «Золотые времена Петровской Руси миновали. Сам Устрялов наложил тяжёлую руку на некогда боготворимого преобразователя».[407] Даже советский историк Н. Я. Эйдельман в статье, опубликованной в 1971 г., писал: «Н. Г. Устрялов – человек весьма благонамеренный и верноподданный, но притом усердный, дотошный исследователь. Пока царствовал Николай I, Устрялов издавал, по сути, не историю Петра, а документальный панегирик прапрадеду своего императора. Однако в конце 50-х годов, когда Николая уже не было и начиналось освобождение крестьян, когда повеяло более свободным, тёплым воздухом и заговорила герценовская Вольная печать в Лондоне, – тогда-то Устрялов решился и выпустил в свет целый том, посвящённый делу Алексея…».[408]
Опубликованные Устряловым документы произвели сенсацию. Они открыли читающей публике, что не только было некоторое число людей, не довольных политикой Петра и надеявшихся, что Алексей, как царь, будет лучше, но и то, что никакого заговора в действительности не было. При минимуме собственных комментариев, которыми Устрялов снабдил свою публикацию, читатели не могли не прийти к выводу, что дело царевича Алексея было по сути личным конфликтом отца и сына и что первый фактически убил второго. Устрялов даже перечислил все существующие версии смерти Алексея, включая слух о том, что Петр убил его собственной саблей. При этом, хотя Бушкович и называет книгу Устрялова очень скучной, ее прочли не только коллеги историка, но и широкая публика, в результате чего отношения между Петром и Алексеем стали предметом общественной дискуссии. Рецензии на книгу появились во влиятельных литературных журналах и, как заметил М. П. Погодин, «Русское общество по прочтении книги г. Устрялова исполнилось негодования, уступая первому сильному впечатлению, произведенному ужасами Тайной канцелярии, с ее висками и дыбами, с ее подъемами и встрясками, оскорбляясь в самых нежных чувствованиях природы. Раздаются горькие упреки, слышатся жесткие слова осуждения, бросаются тяжелые камни…».