[450] По его мнению,
«Иван Васильевич продолжал настойчиво и последовательно проводить в жизнь свою концепцию русской государственности – официальную политическую доктрину объединенной Русской земли. Эта концепция имела реальный исторический характер и не была связана ни с какими мифическими теориями, распространявшимися в последующее столетие, – вроде родства русских князей с императором Августом и т. п. Не имела ничего общего его доктрина Русского государства и с теорией “Москвы – третьего Рима”, зарождавшейся именно в это время в церковных кругах. <.. > Официальная доктрина носила чисто светский характер и имела историческое, а не баснословное обоснование».[451]
«Развивающееся сознание исторического единства и суверенности Русской земли, все более ясное и четкое, – заключает Ю. Г. Алексеев, – проходит красной нитью через всю самостоятельную политическую жизнь Ивана Васильевича и принципиально отличает его от всех предшественников».[452] К сожалению, историк никак не аргументирует свою позицию и не пытается, опираясь на источники, объяснить, что понимал под «русской землей» Иван III и что понимает он сам, без колебаний именуя при этом проживавших на территории Литвы и Польши в конце XV в. православных «русскими».
Пожалуй, наиболее развернутую характеристику концепции «собирания русских земель» предлагают авторы претендующего на инновационный характер новейшего «Исторического курса “Новая имперская история Северной Евразии”». Они пишут:
«В политическом воображении Московского княжества, возникшего уже в условиях вассальной зависимости от Золотой Орды, бывшие роуськие земли не воспринимались как актуальная часть общего политического и культурного пространства. Смоленск или Киев не были настолько же “своими”, как Вологда… По мере того как на протяжении XV в. происходила окончательная эрозия ордынской легитимности, в Москве получало все большее распространение переоткрытие и даже “переизобретение доордынского прошлого как времени легендарного единства русских земель. <…> Это был естественный процесс конструирования собственной легитимности, не от хана Узбека… и даже не от Вату, а от “домашней” традиции государственности. <…> Идея исторического и культурного (языкового и религиозного) единства государства была революционной в Европе середины XV в. Она подрывала фундамент политической легитимности, стоящей на вассальных отношениях князей и королей. <…> Если внутри Великого княжества Московского предпочитали разделять риторику (формализованные в словах идеи) и реальную политическую практику,, то возникающая в результате эмансипации от сюзеренитета Орды внешняя политика оказалась пропитана новыми идеями, и этот идеологический подход был чреват далеко идущими последствиями.»[453]
Под «далеко идущими последствиями» авторы имеют в виду прежде всего борьбу Москвы с Великим княжеством Литовским, продолжавшуюся всю последнюю четверть XV и практически весь XVI вв. Вместе с тем они отмечают, что «одновременно Иван III развернул экспансию в отношении территорий, никогда не входивших в состав Роуськой земли».[454] Так,
«Волжская Булгария никогда не была частью Роуськой земли, и потому фактическое подчинение созданного на ее территории Казанского ханства не могло оправдываться восстановлением наследия Владимира Мономаха. <…> В результате идеал “царской” власти московского великого князя испытывал зачастую противоречивое влияние трех сценариев: наследия доордынской “Киевской Руси”, Византийской империи и Золотой Орды. Кроме того, важную роль играли прагматические соображения политической практики (будь то вопрос о престолонаследии и взаимоотношения с удельными княжествами или соседними государствами), которые также помогали сглаживать конфликты между различными идеологическими сценариями. <…> Иван III сосредоточился на “собирании земель”… ему удалось нащупать политическую программу, которая вызывала поддержку подданных и подкупала колеблющихся в соседних княжествах».[455]
Далее авторы нового «исторического курса» развивают свою мысль о революционности для XV в. зародившейся в Московском княжестве новой идеологической концепции, отмечая, что лишь «неразвитость литературно-публицистической сферы,, ритуализированность языкового аппарата и отсутствие навыков размышлений на социально-политические темы помешало Москве в полной мере воспользоваться» этим открытием. По мнению авторов, сравниться с этим явлением могла лишь Реконкиста на Пиренейском полуострове, завершившаяся также к концу XV в. Страны же Западной Европы этого времени «не знали концепции единства религии, культуры и государственности в неких исторических границах», и лишь в XIX в. «политические границы, совпадающие с культурной (религиозно-языковой) общностью и исторической территорией создают особый тип общества», определяемый как «народ».[456]
Таким образом, авторы солидарны с Ю. Г. Алексеевым в том, что формирование концепции «собирания земель» происходит в последней четверти XV в. и связано с деятельностью Ивана III. В подтверждение своего взгляда на нее авторы приводят ряд цитат из исторических источников, однако представляется, что их интерпретация несколько излишне прямолинейна. Сосредоточив свое внимание на идее объединения/собирания русских земель, они лишь вскользь упоминают о «трех сценариях», не пытаясь проанализировать, как они соотносились между собой, как взаимодействовали и как применялись, в результате чего фактически за пределами их внимания парадоксальным образом оказалась идея империи. Очевидно, что речь идет о требующей комплексного анализа чрезвычайно сложной комбинации различных идеологем, нашедших отражение как в письменных текстах, так и разного рода символических изображениях, и к тому же находившейся в процессе постоянной трансформации. Для темы данной работы важно, что концепция собирания земель возникает в связи с необходимостью обоснования политического суверенитета и внешней политики, причем, если развитие этой концепции и могло через несколько столетий привести к появлению понятия «народ», то в источниках XV в. оно, конечно, еще не просматривается. Приведенные авторами цитаты указывают скорее на то, что сами творцы данной концепции понимали ее прежде всего в династическом смысле: великий князь московский объявлял свои претензии на земли, которые некогда находились во владении Рюриковичей. При этом политические и сугубо прагматические претензии на земли предков соединялись с отмеченным выше восприятием Русской земли, как объединенной православием духовной общности, и подкреплялись сознанием миссии единственного после падения Византии защитника «правильной» веры.
Стоит также отметить, что уже в XV в. временные рамки концепции собирания русских земель расширяются, распространяясь и на предшествующее время. Так, в «Слове о житии великого князя Дмитрия Ивановича» говорится, что он «Внук же бысть православнаго князя Ивана Даниловича, събрателя Руской земли, /Курсив мой. – А. К./ корене святого и богом насаженаго саду, отрасль благоплодна и цвѣт пркрасный царя Володимера, новаго Костянтина, крестившаго землю Рускую, сродник же бысть новою чюдотворцю Бориса и Глѣба».[457] Позднее от Ивана Калиты и через Ивана III миссия собирателя русских земель протягивается к Василию III, который в Первом послании Ивана Грозного Андрею Курбскому назван «приобретателем исконных прародительских земель».[458] Показательно при этом, что Грозный также называет здесь в качестве своих предков Владимира Святого и Владимира Мономаха, добавляя к ним Александра Невского, Дмитрия Донского, Ивана III и Василия III и обосновывая этим генеалогическим экскурсом свое право на самодержавие. При этом замена Русской земли на исконную прародительскую, по-видимому, не случайна. Комментаторы Первого послания Грозного отмечают, что перечисление предков царя в этом тексте заменяет обычное для дипломатических грамот того времени перечисление земельных владений.[459] Если понятие «Русская земля» подразумевало исключительно единство православных, то отсылка к прародительским землям (не зависимо от реальной исторической основы) позволяла включить в дискурс «собирания земель» и завоевания на Востоке. Так, после взятия в 1552 г. Казани Иван Грозный произнес: «Отечество наше взыскашеся прародителей наших, царство к нам возврагцашеся; един есми государь великий царь над Русью и над Казанью учинишася».[460] Еще раньше в созданном в начале XVI в. «Сказании о князьях владимирских» к исконным отчинам московских князей были причислены земли Ливонии, а позднее как отчина Владимира Святого Тьмутаракань, отторженная от Руси Ордой, описывалась и Астрахань – следующая цель экспансии на Восток. Похоже, что отмечаемая современными историками противоречивость различных «сценариев» преодолевалась идеологами XVI в. без особого труда.
Если концепция собирания русских земель, как внешнеполитическая доктрина (хотя понятно, что позднее значение ее стало более широким, распространившись на сферу национального самосознания), действительно сложилась в связи с противостоянием Московского княжества с Литвой, то произошло это не сразу. Так, в «Задонщине» – главном памятнике Куликовского цикла, самый ранний список которого относится к концу XV в.,[461] союзниками Дмитрия Донского выступают два литовских князя, два Гедеминовича, идущие вместе с ним сражаться за «землю за Рускую и за вКру крестьяньскую».