анным и получивший в Полном собрании законов название «О разных дарованных народу милостях». Документ этот состоит из двух частей, в первой из которых после описания разного рода трудностей, с которыми столкнулось Российское государство в предшествующие годы и из которых оно вышло с честью и с новыми достижениями, следует монаршее «увещание» – обращенный ко всем сословиям призыв служить и трудиться на благо страны. Вторая часть Манифеста состоит из 21 пункта, в которых перечисляются награды и льготы для военных, объявляется амнистия преступникам, прощение разного рода недоимок, штрафов и т. д.[548] В первой части среди прочего говорится:
«Когда же при напряжении сил Государства Нашего к достижению мира сего /с Турцией – А. К./ завистники славы и могущества России произвели насильственно в соседственном государстве вредныя перемены, расторгнувшия древния и торжественныя с Нами обязательства Польши в том намерении, дабы возбудить противу
Нас сей единоплеменный Российскому народ, ведомо всем, коим образом предуспели Мы не токмо оружием отразить злоумышление, противу Нас направленное, и отвратить опасности, тут предстоящий, но паче при благодати Бога, России всегда помощника, возвратить ей древнее ея достояние, большею частью единоверных с Нами населенное, от предков Наших во времена внутренних мятежей и внешних нашествий неправедно отторгнутое, ныне же в трех обширных, многолюдных и изобильных Губерниях: Изяславской, Брацлавской и Минской с сильною крепостью Каменцем-Подольским и со всеми бывшими там войсками, до 20 000 простирающимися, без выстрела, к истинному его телу паки присоединенное».
Как видим, в Манифесте также представлен уже знакомый нам дискурс возвращения отторгнутых земель. Однако причины отторжения трактуются здесь несколько иначе, сарматы не упоминаются и более того поляки фактически также причисляются к единоплеменным.
В Российском государственном архиве древних актов сохранился черновик этого Манифеста, написанный писарским почерком и правленый рукой Екатерины II.[549] Правка эта носит чисто стилистический характер, причем очевидно, что перед нами уже не первоначальный текст, поскольку между листов Манифеста имеется обрывок бумаги, на котором рукой императрицы написана одна из фраз, уже вошедших в переписанный текст. Однако сохранившийся документ содержит только первую часть Манифеста. Можно было бы предположить, что черновик второй не сохранился, но в конце дошедшей до нас рукописи проставлена дата, то есть он имеет завершенный вид.[550] Вероятно, две части Манифеста готовились по отдельности и лишь позднее их было решено соединить в одном законодательном акте. В пользу такой версии говорит и помета на архивном деле «Из бумаг А. А. Безбородко». По-видимому, первая часть Манифеста, в которой много говорилось о внешнеполитических событиях, готовилась в Коллегии иностранных дел, возможно, самим Безбородко, а вторая – в другом ведомстве, возможно, в Сенате. Соединение же двух частей в единый документ произошло уже после 2 сентября, и определенная корректировка текста по сравнению с речью Самойлова была не случайной.
Дело в том, что за 25 сентября того же года в Камер-фурьерском журнале имеется следующая запись: «в аудиенц-каморе Ея Величеству представлены были присланные от Минской и Брацлавской губернии депутаты для принесения всеподданнейшей благодарности за возвращение сих областей в недро древняго их отечества».[551]2 октября были приняты «польские депутаты, присланные от Изяславской губернии», но за что они благодарили императрицу в журнале не уточняется.[552] Заметим, что делегация Минской и Брацлавской губерний состояла из представителей польско-литовско-белорусской шляхты (имена депутатов от Изяславской губернии в Камер-фурьерском журнале не названы).[553] Без сомнения, среди них были и католики, и униаты, и православные. Поэтому, как именно они сами понимали возвращение в «недро древнего отечества», сказать трудно, но обозначение их в Манифесте как единоплеменных должно было, видимо, облегчить этот процесс. Это объясняет и эпизод с одой известного поэта екатерининского времени В. П. Петрова.
Как отмечает А. Л. Зорин, «Екатерина не хотела широкомасштабных торжеств по случаю второго раздела».[554] Это отразилось в предисловии к первому изданию (1793) подробно проанализированной им оды Петрова «На присоединение польских областей к России» – одному из немногих публичных откликов на это событие. Примечательно уже название этого произведения: присоединение, а не воссоединение, польских, а не исконно русских.
Поэт писал, что «хотя о сем происшествии молебен пет, но из пушек не палили и мной овладело сомнение, пристоит ли мне заряжать стихотворным громом идеи в описании дела, кое кончилось бесшумно».[555] В результате вдохновение все же заставило его взяться за перо и произвести на свет поэтический текст, написанный от имени реки Днепр, выступающей в оде Петрова символом славянского единства великороссов, малороссов и поляков (!), что, собственно, и составляет основной пафос его оды. России, согласно Петрову, предстоит объединить всех славян, причем полякам, как первым, вошедшим в славянское братство, поэт отдает первенство:
Но вам, наперсники России,
Поляки, первородства честь;
Вы дни предупредили сии,
Вам должно прежде всех расцвесть.
Выходит, что Петров, который, как известно, был близок к Потемкину, либо ничего не знал об идее объединения/возвращения отторженных русских земель, либо просто ошибся с идеологической трактовкой этого события, что называется «попал не в струю», да еще и умудрился назвать поляков единоплеменниками. Однако, по сообщению биографа поэта И. А. Шляпникова, свое произведение поэт отослал императрице, она «сама исправила некоторые места в оде Петрова на присоединение польских областей, вновь напечатала ее вместе с посланием его же и отослала Василию Петровичу в Москву при милостивом письме».[556] Действительно, среди распоряжений Екатерины по придворному ведомству имеется и такое, датированное 30 августа 1793 г.: «Высочайше повелено заплатить из Кабинета за напечатание… Оды на присоединение Польских областей к России 82 руб. 95 коп.».[557] И это всего лишь за два дня до того, как была произнесена речь Самойлова, которого вряд ли можно заподозрить в самодеятельности.
Отмеченное выше почти дословное повторение в Манифесте от 27 марта 1793 г. обоснования второго раздела Польши, сформулированного в рескриптах М. Н. Кречетникову от 8 декабря и Я. Е. Сиверсу от 22 декабря 1792 г., указывает не только на механическое воспроизведение одних и тех же формул, которое можно объяснить особенностями делопроизводства, но и на относительную скудость идейного багажа творцов русской вешней политики этого времени. Казалось бы, Петров предлагал новую и весьма перспективную трактовку, но, по-видимому, время для нее еще не пришло. Екатерина мыслила иными, глобальными категориями, символом которых был Греческий проект, коему надлежало избавить Европу от владычества мусульман, а по утверждению Ф. Энгельса, стать «решительным шагом к господству над Европой». Идея панславизма у российской императрицы либо не нашла отклика, либо она вообще ее не поняла. Вероятно, эта идея представлялась ей пока слишком узкой, слишком локальной, тем более, что плохо совмещалась с идеей защиты православных от католиков, включала не любимых Екатериной поляков, да к тому же предполагала противопоставление славянского мира остальной Европе, в то время как императрица, напротив, хотела видеть Россию ее частью. Однако, с другой стороны, к 1793 г. надежд на реализацию Греческого проекта уже не оставалось и именно тогда появляется спасительная новая идеологема, воплощенная в идее воссоединения русских земель, о существовании которой Петров, судя по всему, еще не догадывался. В сущности, это был радикальный поворот Екатерины, столь долго лелеявшей и пропагандировавшей идею общеевропейской «христианской республики»,[558] к сугубо национальному, патриотическому дискурсу. В этом дискурсе идея Петрова трансформировалась в причисление к «единоплеменникам» всего населения новых губерний, включая поляков. Вместе с тем показательно, что ода Петрова не была воспринята Екатериной, как крамола. Можно предположить, что, не будучи уверена в действенности официальной трактовки, она полагала возможным демонстрировать своего рода плюрализм мнений.
Кто сочинял для генерал-прокурора речь, произнесенную 2 сентября 1793 г., а главное, кто подсказал ему эту новую идеологему, мы, вероятно, никогда не узнаем. Можно, однако предположить, что источник и нового идеологического дискурса, и речи Самойлова, и, наконец, надписи и изображения на реверсе медали 1793 г., был один и тот же. Более того, в изображении на медали новый идеологический дискурс получил развитие, поскольку в него был вписан уже и первый раздел Польши, которому, таким образом, задним числом также было дано новое обоснование.[559] При этом новый дискурс, запечатленный на медали, вполне очевидно предназначался широкой публике, а речь Самойлова была опубликована в Санкт-Петербургских ведомостях. Но если медаль увидели все же не многие, а речь прочитали лишь грамотные, то уж с Манифестом должны были ознакомиться все подданные.
В. Тропинин. Портрет К. Леберехта