Авт.) соглашаются выступать в поход»[306]. Иными словами, публицисты старались продемонстрировать черты религиозной и культурной «инаковости» русских, избирая для этой цели образ война-казака, в котором причудливо переплетались все черты, приписываемые «воображаемому русскому»[307].
Публикации о специфике русских войск участились после того, как Павел I решил вступить в войну против Французской республики. В 1799 г. в ряде статей подчеркивался национальный колорит и характерные детали униформы русских иррегулярных войск. Такие материалы заставляли читателей воспринимать русские войска как карикатуру на армии других противников Франции. Например, пражский корреспондент газеты Le Compilateur сообщал: «Авангард и арьергард русской дивизии... составлены из уральских казаков, прибывших с берегов Яика, что на западных границах Сибири. Это очень красивые люди. Густая борода покрывает почти все их лицо и спускается на грудь. Их костюм, немного восточный, состоит из некоего подобия полукафтана с широкими рукавами, длинных матросских брюк и широкого пояса, на котором висит дважды согнутая сабля. У них очень прочные сапоги и знаменитые красные колпаки. Они вооружены ружьями большого калибра и, кроме того, очень большими пиками с коротким и четырехугольным наконечником; они очень ловко пользуются этим оружием. У них маленькие и худые, но живые и сильные лошади. Эти животные настолько приучены плавать, что казак не нуждается в мосте, даже чтобы пересекать самые быстрые реки. Когда идет дождь, казаки покрываются плащом из фетра, снабженным капюшоном, и походят, в этом странном и нелепом наряде на армию капуцинов верхом на лошадях...»[308] В этом описании множество элементов, которые должны были связать в сознании французов казаков с архетипическим образом варваров. С одной стороны, их внешний вид должен вызывать улыбку из-за его нелепости: казаки носят густую и длинную бороду, в одежде сочетают матросские брюки и плащи капуцинов, но, с другой стороны, они и опасны, поскольку хорошо владеют своим несколько устаревшим оружием (в первую очередь - пикой). Тот факт, что они преодолевали все водные преграды, не спускаясь с лошади, также должен был накрепко связать образ казака с образом страшных кочевников из прошлого, оживить в сознании читателей воспоминания о последних столетиях Западной Римской империи.
Корреспонденты красочно описывали многонациональный состав русских войск периода войны против Второй коалиции и предлагали вниманию читателей самые невероятные генеалогии народов, составлявших русскую армию: «Так называемые татары - это попросту бедные поляки, - сообщала та же Compilateur, - впрочем, на самом деле добрые католики, жалкие остатки полка из дворян или литовских улан, набранного Станиславом-Августом и стоявшего гарнизоном в Варшаве накануне раздела Польши, которому выпало несчастье попасть в результате этого раздела в Россию. Что касается настоящих казаков Урала, то это земледельцы, оторванные от своих полевых работ в надежде жить везде за чужой счет. Они не снабжены униформой, но носят свои крестьянские одежды. Если это сборище браконьеров и не может блистать своей одеждой, то можно уверить, что это лучше всего вооруженное войско в Европе. Почти все они имеют клинки дамасской стали и английские пистолеты»[309]. Таким образом, во внешнем виде этих воинов отразились основные страхи европейцев, связанные с угрозой со стороны России, - это соединение восточных черт (клинки дамасской стали) с современными достижениями европейской военной техники (английские пистолеты).
Автор статьи не случайно обратился к рассказам о «татарах» и «казаках». Мысль о принадлежности русских к кочевому миру глубоко вошла в общественное сознание. Стереотипное представление о громадных российских «незаселенных пустынях» тоже играло свою роль в этой концепции. По мнению публицистов конца 1790-х гг., в случае порабощения большей части Европы русские будут отправлять ее жителей на заселение «сибирских пустынь»[310]. Moniteur тоже использовала этот стереотип, когда сообщал о незавидной участи тех из итальянских патриотов, которые не были убиты русскими и австрийцами на месте, а направлялись сразу в Сибирь. В этих представлениях вновь находят отражение взгляды просвещенной элиты кануна Революции на Россию как на северную страну окраины цивилизованного мира, чьи «бесплодные» территории мало населены и поэтому не приносят дохода[311].
В период Итальянской и Швейцарской кампаний австро-русских войск против Франции 1798-1799 гг. солдаты французской армии впервые[312] встретились на полях сражений с героями многочисленных рассказов о далекой «варварской» России. Революционная пропаганда и франкоязычная пресса, зависимая от Директории, прилагали все усилия, чтобы внедрить мысль об относительной слабости России, которая не более чем «колосс на глиняных ногах»[313]. Также важную роль в принижении значимости и опасности противника играли визуальные образы, и в первую очередь указания журналистов на необычный внешний вид русских войск.
Журналисты не жалели темных красок и эпитетов для изображения всей порочности и слабости противника. Летом 1799 г. Moniteur сообщала о прибытии в Копенгаген пяти российских линейных судов и о первых впечатлениях от встречи с русскими моряками: «Многие из числа русских офицеров прибыли для приобретения различной провизии, которую они переносили на борт. Их видели со шпагой на боку, несущими полотенца, наполненные свежими яйцами, а другие из их числа едва держались на ногах, и более дюжины были подобраны вдоль сточных канав. Обыкновенное обращение офицеров с матросами на борту таково, что последние не могут свободно и громко говорить перед своими командирами. Безнравственность и дух грабежа, что царствуют на русском флоте, дошли до такой степени, что командующие вешают их (матросов. - Авт.) под парусами и на канатах своих кораблей»[314]. Две недели спустя газета уточняла, что «часть экипажей русского флота составлена из крестьян, которые не имеют никакого представления о морском деле, и из многочисленных офицеров, предающихся излишествам, которые сопровождаются почти непрерывным пьянством»[315]. Отметим, что именно в злоупотреблении спиртными напитками, как в «традиционном» пороке, присущем русским, будут обвинять парижские журналисты и фельдмаршала Суворова[316].
Журналисты конкурировали между собой за количество курьезных подробностей, которые могли бы позабавить читателя, активно используя визуальные образы для создания общего принижающего впечатления от противника: «Тешен, 12 мессидора... Полки, которые его (русский корпус. - Авт.) составляют, представляются очень хорошо вооруженными и сносно совершают строевую подготовку. Но когда встречаешь солдат по одному, то трудно удержаться от того, чтобы посмеяться над пестротой деталей зеленого сукна и его различными оттенками, которыми окаймлены их дырявые одежды. У одних гренадеров шапки выполнены в виде сахарной головы, а у других - в форме папской тиары, а сапоги кавалеристов такой длины, что они, образно говоря, избавляют офицеров от необходимости носить брюки. Все русские солдаты обязаны, даже в путешествии, завиваться и пудриться каждый день...»[317] После продолжительного и наполненного боевыми столкновениями похода внешний вид любой армии того времени был весьма неряшлив, но об этом французские журналисты предпочитали не напоминать читателю.
На протяжении нескольких месяцев 1798-1799 гг. в обществе сохранялся некоторый страх перед возможным вторжением войск коалиции во Францию. Но этот страх вовсе не имел характера коллективной фобии, напротив, значительное число представителей элит как справа, так и слева видели в таком повороте дел шанс Франции на выход из долгого кризиса. Роялисты запада и юго-запада вновь взяли в руки оружие. По воспоминаниям Стендаля, рафинированные аристократы Гренобля при встрече друг с другом восклицали «О Rus, quando te aspiciam?», а в Совете пятисот в Париже звучали проклятья с трибуны в адрес жителей Марселя, которые якобы изучают русский язык, чтобы легче изъясняться со своими «освободителями»[318]. Оппозиционные Директории публицисты с издевкой и подражая стихам Вольтера рассуждали о скором конце этого коррумпированного политического режима, предрекая скорый приход русских[319].
Пресса же отражала официальную точку зрения, что не добавляло ей популярности. Цитируя одну из публикаций, якобы извлеченную из английского издания, Moniteur предрекала русским неудачу: «Франция, которую они выбрали для театра военных действий, станет их могилой, она проглотит их всех до последнего. Вот то, о чем не думал, скорее всего, генерал Суворов, [поскольку] солдат не простирает свое предвидение так далеко, но это то, о чем должны думать советники его повелителя, если они не безумцы и не изменники»[320].
И только осенью 1799 г. страх, охвативший Францию перед лицом иноземного вторжения и возвращением Бурбонов, сменился общим вздохом облегчения с получением реляций о победах французских войск в Швейцарии и Голландии. Французские журналисты ликовали в связи с избавлением от опасности гражданской войны, пламя которой успело возродиться при приближении «варварских орд»