, а В. Н. Земцов - о 10-15 тыс.[360] При этом надо учитывать, что далеко не все из них погибли в огне пожара, поскольку часть госпиталей не была затронута огнем, часть раненых, оставшись без присмотра, бродили по городу и занимались грабежом, некоторых из них увела французская армия в качестве пленных, и некоторое количество их было обнаружено в Москве после ее освобождения русской армией[361]. Земцов полагает, что непосредственно в Москве от пожаров, голода, ран и болезней, а также от рук оккупантов, а то и от рук соотечественников могло погибнуть до 6-6,5 тыс. человек[362].
Важным свойством наполеоновской пропаганды было стремление соблюсти видимость объективности в подаче информации. При этом не все во французском обществе полностью доверяли газетам. Так, в частной переписке периода войны 1812 г. можно найти свидетельства недоверия населения к газетам и бюллетеням[363]. Чтобы убедительно доказать населению империи и всей Европы правдивость наполеоновской пропаганды, французская пресса нередко публиковала выдержки из английских газет, освещавших события в России.
В середине октября 1812 г. Moniteur в подтверждение собственных слов перепечатала небольшую заметку из английской газеты The Statesman: «Московский пожар, - писала английская газета, - это безумный, варварский акт, который никогда не совершили бы представители цивилизованных народов. В дополнение ко всем ужасам этой катастрофы нужно упомянуть о 30 000 раненых и больных русских, которых бросили умирать в огне по приказу Ростопчина. Такой поступок можно сравнить только с действиями Суворова, который перерезал в Измаиле 70 000 мужчин, женщин и детей и устроил избиение в Праге под Варшавой»[364]. Подобное сравнение восстанавливало в памяти европейцев ставшие уже стереотипными картины русского варварства, которые в устах союзников России должны были звучать особенно убедительно. Неслучайно и сравнение московского губернатора с Суворовым, который традиционно был символом жестокости и варварства русских. В другой раз Ростопчина назвали русским Маратом, чтобы подчеркнуть его жестокость по отношению к собственному народу[365].
Оценки английских газет событий в России в целом подтверждали установки французской пропаганды, а в чем-то были даже жестче. В устах союзников обвинения русских в варварстве должны были звучать особенно убедительно. Подобные заметки свидетельствовали также об определенном недоверии, которое существовало в английском обществе по отношению к Российской империи. Соответственно, французские читатели могли усомниться и в прочности англо-русского союза как такового.
В 1812 г. французская пропаганда использовала и ряд других устойчивых стереотипов о русской армии. В сообщении о взятии французами Смоленска читателям напоминали о том, что русские войска ведут себя на собственной территории столь же жестоко, как и на вражеской[366]. Но впоследствии эта тема не была подробно развита, возможно, потому, что газеты не хотели излишне нагнетать обстановку и беспокоить ужасными картинами родственников солдат Великой армии.
В противовес жестокости русских снова, как и в 1805 г., газеты старались продемонстрировать милосердие императора французов. Когда соратники предложили Наполеону, перед тем как оставить город, уничтожить оставшиеся в Москве здания, а также все деревни на 20 лье вокруг города, чтобы научить русских воевать по правилам, он, по утверждениям прессы, отказался, поскольку оставшимся жителям надо где-то перезимовать[367]. Мысль об окончательном уничтожении Москвы действительно высказывалась в окружении императора, но была отвергнута не столько по соображениям милосердия, сколько по здравому расчету. Операция по уничтожению деревень вокруг Москвы не дала бы больших преимуществ, но потребовала бы направления крупных сил по разным дорогам. К тому моменту французская кавалерия находилась в плачевном состоянии, что поставило бы ее под постоянную угрозу нападения со стороны русских летучих корпусов. Кроме того, подобные действия были бы явным сигналом для Кутузова, что французы собираются оставить Москву, а Наполеон хотел сохранить свое движение в тайне, насколько это возможно. То, что было необходимо сделать из тактических соображений, как раз было выполнено, солдаты корпуса Мортье взорвали башни московского кремля и несколько пролетов стен. Необходимость этого объяснялась тем, что на момент выхода Великой армии из Москвы Наполеон не мог точно сказать, где именно его армия остановится на зимние квартиры, поэтому оставлять русским укрепленный пункт, каковым кремль, без сомнения, являлся, было бы ошибкой.
В 1813 г. Наполеон, по утверждениям прессы, помиловал Лейпциг. На заключительном этапе Битвы народов он мог разрушить этот «один из самых прекрасных городов Германии» и тем задержать преследование со стороны союзников по антифранцузской коалиции, но не стал совершать этого варварского поступка[368]. В том числе с помощью такой ремарки газеты пытались придать известиям о Лейпцигском сражении вид привычной уже для читателей победной реляции об очередном успехе императора, поскольку в целом о сражении сообщалось как о победе, хотя после нее войска и были вынуждены отступить.
Под влиянием изменения международных отношений французская пропаганда нередко меняла свое направление на противоположное. Так в 1802-1803 гг., когда правительство Первого консула пыталось установить более близкие отношения с петербургским кабинетом, продолжая тем самым политику времен последних месяцев правления Павла I, о России писали в гораздо более благоприятном тоне, по сравнению со временем ведения боевых действий против Второй коалиции.
Итоги участия России во Второй коалиции были налицо, несмотря на усилия пропаганды, в 1798-1799 гг. В новых стратегических условиях французское общество интересовалось реальными, а не воображаемыми возможностями российской военной машины. Для формирования такой картины корреспонденты в Mercure de France использовали ряд статистических мемуаров и разворачивали на страницах альманаха ретроспективный взгляд на состояние вооруженных сил и флота в России за последние тридцать лет[369].
По мнению обозревателя Mercure de France, рекрутские наборы, во время которых происходит пополнение и обновление армейских частей, суть настоящее бедствие для россиян, не только крестьян, но и для дворянства, поскольку сдаваемый в рекруты по жребию крепостной человек перестает быть «вещью» своего господина и становится «вещью» императора. Таким образом, по мнению журналиста, крепостное право служило фундаментальной основой армии, но оно же приносило немало проблем: на этапе пересылки к месту службы рекруты подвергались дурному обращению, заболевали, голодали и порой умирали. Результатом такого отношения военных чиновников к набору рекрутов становится их массовое дезертирство в леса, где они создают разбойничьи шайки, отличающиеся особой жесткостью, так как этим людям совершенно нечего терять. В связи с этим, полагает обозреватель, для русского царя опасно увеличивать рекрутский набор. Здесь вновь возникает известный мотив о «фатализме», якобы присущем всем россиянам, особенно военным и крестьянам, привыкшим к жизненным тяготам и опасностям войны.
Вся русская армия состояла из трех основных частей: действующей армии, гарнизонных частей и милиции, к которым обычно добавляли иррегулярные части казаков, калмыков и татар (последние достигали численности свыше 300 тысяч человек). Если с полевыми частями и иррегулярной конницей все было предельно ясно, то термин «милиция» появлялся в прессе редко. Именно поэтому корреспондент Mercure de France разъясняла, что так называют ополчение, собираемое из крестьян, принадлежавших собственникам Смоленской, Воронежской, Казанской, Астраханской губерний, с условием, что ополченцы не могут быть выведены за пределы своих губерний.
Mercure de France напоминала и о заслугах императора Павла в реформировании вооруженных сил. В годы правления Екатерины II, замечал журналист, в армии наблюдался тотальный беспорядок и коррупция высших чинов, которые попросту превращали вверенные им полки в «доходное дело» и всякий раз обманывали доверчивую императрицу. Вся русская армия накануне похода в Крым в 1783 г. насчитывала едва ли сто тысяч боеспособных солдат с учетом вывода и использования всех воинских частей из Прибалтийских губерний и Финляндии[370]. Но положение вещей изменилось с воцарением Павла, для которого военное дело с юных лет было призванием и любимой профессией. Обманывать искушенного в военной науке царя было невозможно, от генералитета, офицерства и всей армии он требовал только точности и абсолютного подчинения приказам. Именно теперь удалось решить проблему недокомплекта частей, а разрозненных по автономным куреням донских казаков распределили по полкам. Mercure de France обоснованно полагала, что при таком подходе к формированию армии царь не будет испытывать затруднений, чтобы собрать армию численностью в 200-300 тысяч человек. В отличие от ежедневных «информационных» изданий, военно-политические комментарии Mercure de France были сдержанны и точны. Анализируя возможность нового похода русских в Европу, журналист напоминал, что офицеры в России получают жалованье не звонкой монетой, а ассигнациями, и недвусмысленно намекал на почти неизбежный союз между Петербургом и Лондоном: «Если потребуется отправить воинов за пределы России, то придется обеспечивать их расходы совсем по другим расчетам. Сомнительно, чтобы имперская казна смогла бы вынести бремя таких расходов без иностранной помощи»