но усиливала эффект сообщения, так как читатели могли решить, что в России холода продолжаются столь долго.
В обширной публикации отрывков из сочинения Биллингса о путешествии по Якутии и Чукотке также можно найти несколько ярких описаний климата в этих отдаленных и совершенно неизученных районах. В одном из отрывков утверждалось, что 28 сентября термометр Реомюра показывал 18 градусов ниже нуля, и все реки замерзли настолько, что могли выдержать вес лошади. Зимой ртутный термометр замерзал, а спиртовой показывал 41 градус. В течение зимы путешественники планировали построить корабли, чтобы с наступлением более теплой погоды отправиться по реке Колыма, но оказалось, что при температуре -37° было практически невозможно рубить деревья, «в самые холодные дни наши топоры ломались как стекло». Чуть позже «мороз достиг 43 градусов, и наша астраханская водка замерзла»[463]. А самая жаркая погода в этих местах наблюдалась 15 июля, когда термометр показал +16°, но при этом еще 12 июля было -4° градуса. Кроме того, путешественники не забыли упомянуть о полярной зиме и связанным с этим отсутствием солнечного света: «25 ноября солнце зашло, мы были тогда в Нижнем (поселок Нижняя Колыма. - Авт.), и не появлялось целых 35 дней», но зато путешественники могли наблюдать здесь самое красивое северное сияние, «которого нет в наших широтах»[464]. Какие именно территории авторы имели в виду под «нашими широтами», понять сложно, так что этот вопрос оставался на усмотрение читателя.
Внимание к географическим открытиям и описаниям разнообразной и загадочной русской природы было характерно для всех столичных изданий. Mercure de France посвятила сочинению о восьмилетнем путешествии коммодора Биллингса развернутую положительную рецензию с цитатами, особенно отметив, что значение открытий путешественника можно сравнить только с экспедициями Кука, Ванкувера и Лаперуза[465].
Наряду с полуфантастическими сообщениями о замерзающих в полете птицах, городах и деревнях, засыпанных снегом до крыш, газеты публиковали немало и вполне реалистичных сообщений о погодных условиях в России. Особенно часто погодная тема возникала на страницах французских газет в зимние месяцы. Причиной этого среди прочего было и то, что, с одной стороны, зима в России сильно отличалась от французской, а с другой стороны, в зимние месяцы, как правило, страны старались не вести боевых действий, и из-за затруднений в передвижении по дорогам Европы дипломатическая активность также несколько снижалась. Соответственно, недостаток существенных сообщений из северных стран восполнялся заметками о погоде.
Практически ежегодно газеты публиковали немало сообщений о том, в какие именно дни российские порты замерзли в этом году. В начале января 1802 г. сообщалось, что последние корабли в году пришли в Кронштадт в начале декабря, некоторые из них уже даже застряли во льдах, но были деблокированы[466]. Через две недели еще одно сообщение в целом подтверждало даты ледостава в гавани Петербурга, уточняя, что многие корабли вынуждены остаться на зиму в порту Кронштадта[467].
В конце декабря 1811 г. три дня подряд с 16 по 18 декабря приходят сообщения из Риги с уточнением дня, когда замерзла Западная Двина[468]. При условии, что газета писала о дате ледостава спустя довольно продолжительный период времени (минимум две недели, а скорее три-пять недель), возникает вопрос, насколько необходима была эта информация для читателя. Можно предположить, что подобная информация могла быть полезной разве только для расчетов купцов на следующие годы, правда, и в этом случае не было необходимости в столь точной датировке, т. к. в разные годы погода могла заметно различаться. Весьма вероятно, что подобные сообщения зачастую носили развлекательный характер для читателя.
Многочисленные ежегодные упоминания о холодах в России поддерживали и распространяли в широких слоях населения представления о ней как о стране с суровым климатом. Читатели газет могли узнать, что в самые холодные дни зимы температура в Петербурге достигала -20-25 градусов по шкале Реамюра[469]. При этом на всей территории обширной империи зима была весьма суровой. Не только на севере и в Сибири температура могла достигать экстремальных значений, но и в «самом прекрасном морском порте, который есть у России на юге (Одессе. - Авт.), всю зиму царствуют сильные холода, термометр все время держится ниже 20 градусов»[470]. Стереотип о чрезвычайной продолжительности холодного сезона в России поддерживался сообщениями о неожиданных похолоданиях. Например, в заметке и Петербурга, датированной 22 апреля, сообщалось: «Зима внезапно вернулась. После нескольких прекрасных дней Нева покрылась льдом, а улицы занесло снегом»[471]. Дата сообщения тем более была значима для французских читателей, поскольку во Франции в это время года уже не случалось даже заморозков.
Однако, как видно из газет, холод был характерен для всего севера Европы. Как утверждала пресса, морозная погода наблюдалась в польских районах Пруссии на протяжении всей зимы 1802— 1803 гг. Температура постоянно держалась между -20 и -22 градусами Реомюра, и волки подходили к воротам городов, так как в деревнях они ничего не находили. По словам Moniteur, они съели одного солдата, отправленного с поручением, и от несчастного не осталось ничего, кроме кровавого следа и нескольких лохмотьев одежды[472]. Образ бывшей Речи Посполитой, как земли малоизвестной, дикой, где могут происходить разные чудеса, сохранялся за этими территориями, несмотря на изменение их государственной принадлежности.
Среди стран с суровым климатом французская пресса не забывала и скандинавские государства. Сообщение из Дании от 1 ноября 1803 г. гласило, что уже с 11 августа здесь выпал снег, а на днях ожидается мороз в три градуса[473]. Вероятно, в сообщении неправильно указана дата выпадения снега, но от этого информация выглядела только более пугающей.
Во время войн с Россией французская пресса уделяла пристальное внимание описанию боевых действий и характеристикам российской армии. Однако не была забыта и такая традиционная для изображения России тема, как специфика российского климата, ведь с ним благодаря устойчивой философской традиции XVIII столетия зачастую связывалось и российское социально-политическое устройство. В периоды обострения отношений между Россией и Францией подобные сообщения приобретали особое значение.
В 1805 г. газеты пытались продемонстрировать читателям, как собственный климат мешает русским вести войну против Великой армии. Например, в ноябре 1805 г. Moniteur сообщала об ужасных холодах в Петербурге. «Неву сковало льдом, ее можно пересекать пешком. Старожилы не припомнят такого холода в октябре. Около Кронштадта погибло много торговых кораблей из внутренних районов России. Те корабли, которые были на достаточном удалении от берега, спаслись, но вынуждены будут зимовать тут»[474]. Зима в тот год якобы принесла значительный ущерб торговле. В Архангельске из-за рано установившегося ледяного покрытия 23 корабля вынуждены были вернуться в порт. Видимо, по мысли авторов заметки, это событие должно было нанести некоторый ущерб русским военным операциям, так как газета Moniteur утверждала, что многие из этих вернувшихся судов везли зерно на Эльбу[475]. Предполагаемый маршрут и, главное, характер груза этих судов выглядит несколько странно, поскольку Архангельск в начале XIX в. не был значимым центром хлебной торговли в Российской империи. Большая часть экспортного хлеба производилась в южных и черноземных губерниях империи, откуда гораздо ближе и удобнее было везти грузы до портов Риги, Петербурга или активно развивавшейся Одессы, но никак не до далекого Архангельска. Кроме того, регион Эльбы сам по себе был крупным европейским экспортером зерна.
Другое стихийное явление нанесло ощутимый урон уже непосредственно вооруженным силам Российской империи. Из-за сильного шторма под Ригой крупный казачий корпус вынужден был высадиться в этом порту, вместо того чтобы отправиться далее к месту назначения. Как писала Moniteur, «буря продолжалась восемь дней и послужила причиной крушения 37 кораблей. Погибло около 1200 русских солдат и 2 генерала»[476]. Куда именно направлялся экспедиционный корпус, газета не сообщала, но, скорее всего, речь идет о силах, предназначенных для высадки в Голландии. Впоследствии газета еще несколько раз возвращалась к информации о шторме и крушении кораблей на Балтике. При этом потери русской эскадры возросли сперва до 42[477], а спустя еще два дня до 58 судов[478]. Вместе с тем заметим, что сообщения о наводнениях и штормах в российской столице появлялись на страницах газет регулярно и не были связаны с пропагандистскими задачами, хотя и наводили трепет на читателей. Так, сразу же после увлекательного сообщения об изобретении неким неназванным русским морским офицером способа хождения по воде читателям напоминалось о важности природного фактора в жизни Петербурга и его обитателей: «Начиная с утра наш город оказался под водяным покровом, - сообщала в ноябре 1803 г.